Страница 17 из 67
Затем я добавила асаны — простейшие, те, что доступны даже в истощенном теле. Поза горы — я стояла посреди кельи, выпрямив спину и раскинув руки, и представляла, как Искра течет от копчика к макушке. Поза кошки — я опускалась на четвереньки и прогибала позвоночник, чувствуя, как позвонки хрустят после дня, проведенного в сгорбленной позе над вышивкой. Поза ребенка — я сворачивалась калачиком на тюфяке, дышала медленно и глубоко, и это было почти похоже на медитацию. К концу пятого дня я уже могла удерживать Искру в поле внимания несколько минут подряд, и с каждым разом она становилась все послушнее, или это я становилась все лучше как наездница.
Результаты не заставили себя ждать. На четвертый день я заметила, что голод уже не так мучает меня — нет, я все еще хотела есть, и овсянка все еще была отвратительной, но мое тело перестало дрожать от слабости после каждого урока. На пятый день я поняла, что вижу лучше, чем раньше. Тусклый свет масляных ламп больше не заставлял меня щуриться, и я могла различать лица наставниц в другом конце коридора. Реакция тоже изменилась — когда сестра Агата неожиданно взмахнула своим вездесущим прутом, целясь в плечо замешкавшейся послушницы, я заметила это движение раньше, чем сама послушница, и успела предупредить ее взглядом. Она не поняла, но отшатнулась, и удар пришелся в воздух.
Искра Хаоса просыпалась. Медленно, осторожно, словно зверь, который еще не знает, можно ли доверять своему новому хозяину, но просыпалась. И я знала, что рано или поздно она станет моим главным оружием в этом мире, где оружие женщинам было запрещено под страхом наказания.
Но не только мои собственные успехи занимали меня в эти дни. Было кое-что еще, вернее, кое-кто. Моя соседка по келье Лианель. Та самая худенькая девушка с огромными глазами, которая первой заговорила со мной после пробуждения, — оказалась не просто случайной соседкой. Она была моим единственным союзником в этом серпентарии, и я, сама того не ожидая, начала испытывать к ней что-то вроде привязанности. Лианель была младше меня — ей едва исполнилось пятнадцать, — но в ее глазах уже поселилась та особая, преждевременная взрослость, которая бывает только у детей, слишком рано узнавших вкус несправедливости. Она происходила из обедневшего рода — каких-то дальних родственников какого-то барона, — и ее отправили в пансионат не столько ради образования, сколько для того, чтобы сбыть с рук. Ее приданое было еще меньше моего, и я подозревала, что ее будущий муж будет либо стар, либо жесток, либо и то и другое одновременно.
Лианель была тихой — той особой, вымуштрованной тишиной, которая дается только долгими месяцами наказаний. Она никогда не жаловалась, никогда не плакала прилюдно, никогда не поднимала глаз на наставниц. Но по ночам, когда мы оставались вдвоем в нашей холодной келье, она позволяла себе быть живой. Она рассказывала мне о мире — осторожно, шепотом, с постоянной оглядкой на дверь. От нее я узнала, что Империя Ар-Каннор делится на семь провинций, каждая из которых управляется наместником, назначаемым лично Императором. Что Император — фигура почти божественная, и его слово — закон для всех, от последнего крестьянина до первого советника. Что Храм Очага — не просто религия, а мощная политическая сила, контролирующая все женские заведения, включая наш пансионат. Что ведьмы существуют на самом деле и живут где-то на окраинах Империи, в лесах и горах, и их боятся, но тайно к ним ходят — за зельями, за предсказаниями, за проклятиями для врагов. А еще есть придворные ведьмы в знатных домах, могущественные.
На шестой день моего пребывания в пансионате я заметила то, чего не замечала раньше. Или, может быть, замечала, но не придавала значения — мое собственное положение было слишком шатким, чтобы думать о других. Но теперь, когда Искра Хаоса дала мне немного сил и прояснила разум, я начала видеть то, что происходило прямо у меня под носом.
Лианель избивали.
Не так, как меня, — не публично, не в назидание остальным. Ее били тайно, исподтишка, когда никто не видел. Я заметила это утром шестого дня, когда она переодевалась после умывания и случайно повернулась ко мне спиной. Ее спина — худая, с выступающими позвонками, похожими на четки, — была покрыта синяками. Старыми, желтоватыми, уже почти зажившими, и свежими, багрово-синими, явно появившимися не больше суток назад. Я видела такие синяки раньше — на Земле, у одной женщины, которая ходила в нашу группу по йоге и прятала лицо под темными очками, пока однажды не исчезла навсегда, оставив после себя только слухи и невысказанные подозрения.
— Лианель, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — что это у тебя на спине?
Она вздрогнула, словно от удара, и торопливо запахнула рясу, пряча синяки под грубой серой тканью. Ее пальцы дрожали, но лицо оставалось бесстрастным — той самой бесстрастностью, которая вырабатывается у жертв, привыкших скрывать свою боль.
— Ничего, — ответила она слишком быстро, слишком высоким голосом. — Я просто упала. На лестнице. Там скользко.
— На лестнице, — повторила я, не меняя тона. — И сколько раз ты упала? Судя по количеству синяков, лестница была длинная и ты падала с нее несколько раз подряд.
Лианель не ответила. Она отвернулась к стене и начала что-то поправлять в своем тюфяке — бессмысленное, суетливое движение, которое должно было занять ее руки и скрыть лицо. Я смотрела на ее сгорбленную спину, на острые плечи, на тонкую шею с голубыми прожилками вен, и чувствовала, как внутри меня закипает ярость. Не та холодная, расчетливая ярость, которую я испытывала по отношению к Морвейн, — а горячая, почти неконтролируемая, от которой сжимаются кулаки и темнеет в глазах. Земная ярость. Ярость Марии Сорокиной, которая всегда ненавидела несправедливость больше всего на свете — больше, чем овсянку, больше, чем холод, больше, чем собственную смерть.
— Это сестра Агата? — спросила я так же ровно, хотя внутри у меня все кипело. — Или Марта?
Лианель дернулась, как от пощечины, и я поняла, что попала в точку.
— Не вмешивайся, Айлин, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала настоящая мольба. — Прошу тебя. Ты не понимаешь. Если ты вмешаешься, будет только хуже. И тебе, и мне.
— Хуже? — переспросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Хуже, чем это? — я указала на ее спину, спрятанную под рясой. — Хуже, чем систематические избиения пятнадцатилетней девушки, у которой нет ни защиты, ни права голоса? Как именно может быть хуже, Лианель? Расскажи мне.