Страница 16 из 67
Глава 6
Прошло пять дней с того момента, как я очнулась в этом теле, и за это время я успела возненавидеть овсянку на воде с той страстью, с какой римские патриции ненавидели варваров у ворот. Овсянка была вездесущей — она являлась мне во снах, она мерещилась в запахе сырых стен, она стала метафорой всей моей новой жизни: пресная, серая, безвкусная субстанция, которой тебя пичкают трижды в день, уверяя, что это и есть высшее благо. Овсянка и послушание, послушание и овсянка — вот два столпа, на которых держался пансионат Благородных Лилий, и я начинала подозревать, что одно без другого здесь просто не работает.
Но была и хорошая новость — моя «красная прошивка» работала, и работала отлично. Я понимала язык во всех его оттенках, от высокопарных молитвенных формул до той грязной брани, которой кухарки обменивались за закрытыми дверьми, когда думали, что их никто не слышит. Местный диалект больше не представлял для меня загадки — слова складывались в предложения с той же легкостью, с какой в детстве складывались кубики в башню, и я уже могла поддержать разговор, не вызывая подозрений. С манерой речи было сложнее — местные девушки говорили тихо, опускали глаза, вставляли в речь бесконечные «да будет на то воля Очага» и «как пожелает господин», — но я училась. Я всегда была способной ученицей, когда ставки были высоки, а сейчас ставкой была моя жизнь.
И вот что еще я заметила, Красная Сеть, через которую я прошла там, в пространстве между мирами, не просто перепрошила мое сознание под новую реальность. Она оставила во мне что-то. Какой-то осадок. Какой-то след, который я не могла ни увидеть, ни потрогать, но который ощущала так же явственно, как ощущают сердцебиение в минуты опасности.
Это началось на третий день.
Я лежала без сна на своем жестком соломенном тюфяке, слушая, как за стеной завывает ветер, и пыталась собрать воедино все, что знала о новом мире. Получалось немного. Молитвы, которые мы повторяли в часовне, прославляли Храм Очага и какую-то «Великую Мать», но я уже поняла, что это не религия в земном смысле, а скорее идеологический аппарат, призванный держать женщин в узде. Мир назывался Ар-Каннор — это слово несколько раз прозвучало в молитвах и на уроках, когда речь заходила о долге перед Империей. Империя, судя по всему, была огромной, древней, с жесткой иерархией, где мужчины владели всем, а женщины делились на три категории: послушные жены, презренные шлюхи и внушающие ужас ведьмы. Третья категория, насколько я поняла, была единственной, где женщина могла быть свободной, — но за эту свободу платили одиночеством, страхом и постоянной угрозой.
Я лежала и вспоминала свои земные практики. Десять лет тантры, кундалини-йоги и осознанных сновидений. Десять лет я училась чувствовать энергию — ту самую, которую индусы называют праной, китайцы — ци, а современные эзотерики обзывают биоэнергией, не понимая сути. Я умела поднимать кундалини по позвоночнику, чувствуя, как горячая змеиная сила ползет от копчика к макушке. Я умела дышать так, что тело становилось легким, почти невесомым. Все это осталось там, на Земле, вместе с моим тренированным телом и моим разбитым мотоциклом. Но что, если…
Я закрыла глаза и попыталась сделать то, что делала тысячи раз раньше, — простое дыхательное упражнение. Вдох на четыре счета, задержка на четыре, выдох на восемь. Медленно, ритмично, как волны океана. Поначалу ничего не происходило — только холодный воздух обжигал ноздри, а легкие, ослабленные голодом и сыростью, с трудом растягивались на полный объем. Я продолжала дышать, раз за разом, упрямо, как делала всегда, когда что-то не получалось с первого раза. Мария Сорокина не из тех, кто сдается после первой неудачи, — это знали все мои земные знакомые, включая тех, кто больше не хотел меня видеть.
А потом я почувствовала, что где-то глубоко, на уровне копчика — там, где по земным представлениям спит свернувшаяся змея кундалини, — что-то шевельнулось. Еще не змея, а скорее, уголек. Маленькая красная искра, которая вспыхнула, когда я сделала особенно глубокий вдох, и тут же погасла, когда я от неожиданности сбилась с ритма. Я замерла, боясь спугнуть ощущение, но оно исчезло, оставив после себя только слабое тепло внизу живота и странное, почти забытое чувство узнавания.
Моя кундалини никуда не делась. Она трансформировалась — так трансформируется гусеница, превращаясь в бабочку, или так вода превращается в пар, оставаясь при этом той же самой водой. Красная Сеть пропустила меня через себя, перепрошила, переформатировала, но не уничтожила то, что было моей сутью. Энергия осталась — другая, более дикая, более грубая, более… хаотичная. Она не текла плавно, как прана, а пульсировала рваными, непредсказуемыми толчками. Она не была послушной — она была своенравной, как необъезженный мустанг. И она определенно имела цвет раскаленного железа, цвет закатного солнца, цвет той самой Красной Сети, которая едва не убила меня, но в итоге подарила свободу.
Я назвала ее Искра Хаоса. Звучало пафосно, но точнее слова было не подобрать. Эта искра была первобытной, необузданной и абсолютно, восхитительно свободной, как само мироздание до того, как Архитекторы загнали его в рамки своих правил и протоколов. И она была моей.
Следующие дни я тайно практиковалась. Это было непросто — пансионат не оставлял ни минуты свободного времени, и каждое мое движение находилось под надзором. Но я нашла лазейки — те самые щели в системе, которые существуют в любой, даже самой продуманной тюрьме. Ночью, когда все спали, я уходила в дальний угол кельи, закутывалась в одеяло, чтобы заглушить звук дыхания, и работала с Искрой.
Я наблюдала за тем, как Искра реагирует на ритм. На вдохе она разгоралась ярче, на выдохе успокаивалась, но не угасала. Я училась управлять ею не силой, а вниманием, так, как учили меня непальские мастера много лет назад. «Не пытайся контролировать энергию, — говорил мой учитель, старый лама с желтыми зубами и мудрыми глазами, — просто наблюдай ее, и она сама начнет двигаться в нужном направлении». Здесь это правило работало с поправкой на хаотичность: Искра не двигалась плавно, она скакала, как бешеный кузнечик, и требовала не наблюдения, а скорее… сотрудничества. Я должна была стать не погонщиком, а наездницей, которая чувствует каждый порыв дикого скакуна и направляет его, не ломая.