Страница 14 из 67
Женщина сделала шаг вперед. Ее лицо оказалось совсем близко, и я почувствовала запах из ее рта — луковый, кисловатый, неприятный. Ее глаза сверлили меня, искали признаки непокорности, повод для наказания.
— Ты забываешься, Айлин, — прошипела она. — Твое место — последнее среди послушниц. Твой род захудал, твое приданое — жалкие гроши, и только милость Храма Очага позволяет тебе оставаться в этих стенах. Ты здесь никто. Меньше, чем никто. Ты — грязь под ногами достойных дочерей, которые станут женами благородных господ. И если ты думаешь, что можешь говорить со мной в таком тоне…
Она не закончила фразу. Вместо этого прут в ее руке взлетел и со свистом рассек воздух. Я успела заметить движение и отшатнуться, но тело среагировало медленнее, чем нужно, — удар пришелся по плечу, и острая, жгучая боль растеклась по всей руке. Я стиснула зубы, подавляя желание вырвать прут из ее руки и переломать его о ее же голову. Не сейчас. Пока не время. Пока я слаба, пока я ничего не знаю, пока я одна против целой системы — не время.
— Ты поняла меня? — спросила женщина, опуская прут.
Я заставила себя опустить глаза.
— Да, — сказала я тихо. — Я поняла.
— «Да, мать-настоятельница», — поправила она с отвращением. — Повтори.
— Да, мать-настоятельница.
Так, значит, это настоятельница. Монастыря? Пансионата? Пока неясно. Но статус у нее, судя по всему, высокий. И полномочия, кажется, неограниченные. Это полезная информация.
Настоятельница еще несколько секунд сверлила меня взглядом, затем резко развернулась, взметнув полами рясы.
— Через десять минут в трапезной. Если опоздаешь — пеняй на себя. И сегодня ты будешь чистить отхожие места после вечерней молитвы. В качестве напоминания о том, что смирение — главная добродетель послушницы.
Она вышла, и дверь с грохотом захлопнулась.
Я осталась стоять посреди кельи, прижимая руку к ушибленному плечу. Боль постепенно утихала, сменяясь глухой, пульсирующей яростью, которая поднималась откуда-то изнутри, словно магма по жерлу вулкана. Не той ярости, что застилает глаза и толкает на глупые поступки, нет, холодной, расчетливой ярости, которая заставляет мозг работать быстрее, а мысли становиться острее.
Итак, что мы имеем. Я нахожусь в некоем заведении, предположительно религиозного толка, которым управляет жестокая и властная женщина. Мое новое имя — Айлин, и я, судя по всему, из бедного рода. Мое положение — самое низкое среди местных обитательниц. Меня могут безнаказанно избивать, унижать и заставлять выполнять самую грязную работу. И все это называется красивым словом «смирение».
Чудесно. Просто чудесно.
Я подошла к бадье с водой и снова плеснула в лицо, на этот раз — чтобы остудить горящие щеки. Затем осмотрела плечо — на коже уже вспухал багровый рубец. Красиво жить не запретишь.
В углу кельи послышался шорох, и я резко обернулась. Там, в тени, возле масляной лампы, сидела еще одна фигура в серой рясе. Как я могла ее не заметить раньше? Впрочем, объяснимо — состояние у меня было не лучшее, а девушка сидела так тихо и неподвижно, что сливалась с каменной стеной.
Это была худенькая девушка лет пятнадцати-шестнадцати на вид, с огромными испуганными глазами и свежим синяком на левой скуле — почти таким же, какой, судя по ощущениям, красовался и на моем лице. Она смотрела на меня со смесью страха и сочувствия, сжимаясь в комок, словно пыталась занять как можно меньше места в этом мире.
— Ты как, Айлин? — прошептала она, когда убедилась, что настоятельница ушла достаточно далеко. — У тебя вчера была горячка, ты вся горела и бредила. Мы думали, ты умрешь. Сестра Марта уже хотела звать жреца для отпевания.
Я внимательно посмотрела на девушку. Первый потенциальный источник информации — нельзя упускать такой шанс. Но вести себя нужно осторожно. Я понятия не имею, какие отношения были у предыдущей Айлин с этой девушкой, можно ли ей доверять и не донесет ли она настоятельнице о моем странном поведении.
— Я жива, как видишь, — ответила я, стараясь говорить мягко, но без излишней теплоты, которую могли бы счесть подозрительной. — Горячка прошла. Осталась только слабость и… — я коснулась виска, — странная пустота в голове. Скажи, сестра…
Я замялась, изображая неуверенность.
— Лианель, — подсказала девушка. — Меня зовут Лианель. Ты что, не помнишь меня?
— После горячки в голове все перепуталось, — я придала голосу растерянные нотки. — Я помню только обрывки. Какие-то стены, голоса, боль… Остальное — как в тумане. Напомни мне, Лианель, где мы находимся? И кто эта женщина, которая только что вышла?
Лианель расширила глаза. В ее взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость.
— Бедная Айлин, — прошептала она. — Горячка совсем лишила тебя памяти. Мы в пансионате Благородных Лилий. Это закрытое заведение для девушек из благородных, но обедневших родов. Нас здесь учат быть хорошими женами для высокородных господ. А женщина, которая только что вышла, — это мать-настоятельница Морвейн. Она управляет пансионатом и отвечает за наше воспитание.
Пансионат Благородных Лилий. Закрытое заведение для девушек. Нас учат быть хорошими женами. Все это звучало как эвфемизмы, прикрывающие куда менее благородную реальность. Я вспомнила синяки на своих запястьях, след от прута на плече, синяк на скуле Лианель — и реальность эта рисовалась вполне отчетливо.
— Понятно, — сказала я, опускаясь обратно на тюфяк, чтобы не упасть от слабости. — Значит, нас здесь учат. А чему именно?
— Молитвам, вышивке, этикету, танцам, пению, — перечислила Лианель. — И еще… послушанию. Мать Морвейн говорит, что послушание — главная добродетель будущей жены. Что мы должны быть тихими, скромными, покорными и никогда не перечить мужчинам. Что наша ценность — в нашей чистоте и смирении. Что женщина, которая спорит с мужем или отцом, — проклята Храмом Очага и недостойна звания благородной дамы.
Она произносила эти слова так, словно повторяла заученный урок, но в ее голосе слышалась странная, глубокая горечь. Словно та часть ее души, что еще не была сломлена, отчаянно сопротивлялась этим «истинам».
— А что еще говорит мать Морвейн? — спросила я осторожно. — Например, о том, что бывает с теми, кто не проявляет достаточного смирения?
Лианель машинально коснулась своего синяка.