Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 13 из 67

— Чудесно, — пробормотала я, разглядывая этот натюрморт из кровоподтеков. — Просто чудесно. Меня засунули в тело, которое систематически избивают. И, судя по всему, избивали прямо перед тем, как я сюда заселилась.

Я осторожно ощупала ребра — целы, но болят. Проверила подвижность суставов — работают, хотя и со скрипом. Язык, зубы, нос — все на месте, ничего не сломано. Лицо я, разумеется, видеть не могла, но на ощупь обнаружила припухлость на левой скуле и запекшуюся кровь в уголке губ. Значит, били и по лицу тоже.

Кто бы ни была предыдущая хозяйка этого тела, она явно кому-то сильно не нравилась.

— Ладно, — сказала я вслух, потому что звук собственного голоса помогал думать. — Давай рассуждать логически, Мария. Ты очнулась в каменном помещении без окон, похожем на келью. На тебе грубая серая одежда, напоминающая монашескую рясу. Вокруг пахнет ладаном и сыростью. Твое тело избито, истощено и напугано. Вопрос, где ты находишься? Варианты: тюрьма, монастырь, сумасшедший дом, пансион для благородных девиц или бордель. Учитывая отсутствие кандалов и решеток на двери, тюрьма отпадает. Учитывая ладан и рясу, бордель маловероятен. Остаются монастырь или пансион.

Я замолчала, прислушиваясь. Где-то за дверью раздавалось монотонное, гнусавое пение на неизвестном мне языке, прерываемое резкими окриками. Язык был непривычным для слуха, гортанный, с обилием шипящих и твердых согласных, но какая-то часть моего нового сознания, видимо, понимала его на базовом уровне. Я разбирала отдельные слова, хотя их смысл ускользал от меня, словно рыба из мокрых рук.

Пение напоминало церковные песнопения, которые я слышала в православных монастырях, то же заунывное многоголосие, те же повторяющиеся фразы, тот же ритм, от которого клонит в сон. Окрики были женскими — резкими, властными, не терпящими возражений. Значит, скорее всего, монастырь. Или все-таки пансион? В любом случае, место явно не курортное, и мое положение здесь где-то на нижней ступени социальной лестницы.

Я спустила ноги на холодный каменный пол и попыталась встать. Получилось не сразу, тело шатало, голова кружилась, а перед глазами плавали черные точки. Я ухватилась за стену, переждала приступ слабости и сделала первый шаг. Затем второй и третий. Мышцы ныли, суставы протестовали, но тело постепенно начинало слушаться, словно ржавый механизм, который смазали после долгого простоя. Я прошлась от стены до стены, разминая ноги, сделала несколько приседаний, покрутила плечами — все это осторожно, экономя силы, но настойчиво, потому что неподвижность сейчас была моим главным врагом.

В углу кельи я заметила деревянную бадью с водой. Вода была холодной, затхлой, но чистой, я плеснула ее в лицо и наконец-то почувствовала себя немного живее. Холод прогнал остатки дурноты, а заодно позволил немного осмотреть свое новое лицо на ощупь. Скулы острые, подбородок узкий, брови густые — явно девчонка была симпатичной, пока ее не начали систематически превращать в боксерскую грушу.

— Так, — сказала я своему отражению в темной воде, — ситуация следующая. Ты в чужом теле, в чужом месте, и ты понятия не имеешь, что здесь происходит. Никто не знает, кто ты такая на самом деле, и это плюс. Зато все уверены, что ты — это та девчонка, которую они тут муштровали, и это минус. Притворяться беспамятной дурочкой? Рискованно, вдруг решат, что ты одержима, и сожгут на костре. Притворяться той, кем ты не являешься? Тоже рискованно, любое несоответствие вызовет подозрения. Значит, план такой, слушаем, наблюдаем, запоминаем и при первой же возможности выясняем, куда мы попали и как отсюда выбраться.

Я успела сделать еще три круга по келье, когда дверь внезапно распахнулась.

— Айлин!

Голос ударил, как хлыст. Резкий, визгливый, полный праведного гнева и сознания собственной власти. Я вздрогнула — не от страха, нет, просто тело среагировало раньше разума, выдав условный рефлекс, вбитый в позвоночник неделями или месяцами муштры. Тело боялось этого голоса. Тело помнило боль, которую этот голос приносил.

— Айлин, ленивая тварь! Ты собираешься валяться до полудня, пока остальные сестры трудятся в поте лица? Поднимайся немедленно, или я велю запереть тебя в карцере на хлебе и воде!

На пороге стояла высокая, костлявая женщина в такой же серой рясе, как у меня, только заметно более чистой и длинной. Острое, сморщенное лицо с темными глазками, глубоко посаженными в глазницы, напоминало старую печеную картофелину, в которую кто-то воткнул две изюминки и птичий клюв. На груди болтался тяжелый железный медальон на толстой цепи, края которого были подозрительно острыми. В руке женщина сжимала тонкий ивовый прут — гибкий, отполированный до блеска, с темными пятнами на кончике, которые я сразу идентифицировала как засохшую кровь.

Она назвала меня Айлин. Что ж, по крайней мере, теперь я знаю свое новое имя. Или, точнее, имя тела, в которое меня засунули.

— Я спрашиваю, Айлин! — голос женщины взвился до ультразвука. — Ты что, онемела? Или решила, что правила этого заведения писаны не для тебя?

Я медленно, очень медленно выпрямилась, расправила плечи и повернулась к ней лицом. Земные привычки никуда не делись: Мария Сорокина никогда не опускала голову перед зарвавшимися начальниками, будь то налоговый инспектор, духовный гуру-мошенник или вот такая вот костлявая метера в серой рясе. Однако сейчас нужно было играть осторожно. Я ничего не знаю об этом месте. Я не знаю, кто эта женщина. Я не знаю, что за отношения были у нее с предыдущей Айлин. Единственный доступный мне вариант — притвориться смиренной, но не до такой степени, чтобы это выглядело подозрительно.

— Простите, — произнесла я, старательно имитируя покорный тон. — Я… мне нездоровится. Голова кружится, и я плохо соображаю.

Женщина прищурилась. Ее темные глазки впились в меня с тем особым, неприятным вниманием, какое бывает у тюремщиков, проверяющих, не симулирует ли заключенный.

— Нездоровится ей, — процедила она, и прут в ее руке качнулся, словно змеиный язык. — Вчера у тебя была горячка, это верно. Но сегодня ты выглядишь достаточно здоровой, чтобы дерзить. Ты пропустила утреннюю молитву, а это, как ты знаешь, пять ударов розгами перед алтарем.

Пять ударов розгами перед алтарем. Значит, здесь практикуют публичные телесные наказания с религиозным оттенком. Замечательно. Просто замечательно. Я уже начинаю любить это место.

— Я не дерзила, — ответила я, стараясь сохранять ровный тон. — Я всего лишь сказала, что мне нездоровится. Разве в этом есть грех?