Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 12 из 67

Глава 5

Сознание вернулось рывком, словно кто-то дернул рубильник, — без плавных переходов, без туманной дремоты, без привычного «где я и который час». Только что я висела в сияющей переговорной Станции Перехода, слушала увертюру Председателя о моей уникальной аномальности и готовилась торговаться за лучшие условия, и вот уже темнота, плотная, удушливая, пахнущая плесенью и чем-то кисловатым, врывается в каждую пору моего нового тела.

У меня снова было тело — и это оказалось настолько ошеломляющим открытием, что я на несколько секунд выпала из реальности, просто ощупывая языком зубы, сжимая и разжимая пальцы, вдыхая спертый воздух так жадно, будто только что вынырнула с десятиметровой глубины.

Председатель еще успел что-то крикнуть мне вслед — кажется, про «лазейку в закрытую систему» и про то, что это единственный способ спрятать аномалию от Архитекторов, но его голос рассыпался на отдельные ноты, скомкался, исчез, как исчезает радиостанция, когда въезжаешь в тоннель. Связь оборвалась. Договор не подписан. Инструкции не получены. Мария Сорокина, профессиональный взломщик загробного мира, снова угодила в переплет, не успев даже толком ознакомиться с правилами игры.

Хотя, положа руку на сердце, когда это меня останавливало?

Первое, что я осознала со всей кристальной ясностью, что тело было не моим.

Мое тело — то самое, кастомное, прокачанное десятилетиями йоги, асан и дыхательных практик, — осталось лежать где-то в кювете на ночном шоссе вместе с останками моей любимой «Кавасаки». А это тело было чужим. Молодым — это плюс. Нетренированным — это огромный, жирный минус. Мышцы дряблые, суставы скрипят, позвоночник ноет, словно я таскала мешки с цементом, а не лежала в постели. Кожа бледная, почти прозрачная, с голубоватыми прожилками вен — такую кожу называют аристократической, но я-то знаю, что это просто нехватка солнечного света и нормальной еды. Я провела языком по зубам, пересчитала их, проверила прикус — вроде все на месте, но коренные слегка шатаются, а это уже тревожный звоночек.

Вторым осознанием стал запах. В моем прошлом опыте были медитативные ретриты в Непале, где пахло благовониями и маслом гхи, были ашрамы с ароматом сандала и пота, были индийские храмы, благоухающие цветочными гирляндами и коровьим навозом одновременно. Здесь пахло иначе. Ладан — тяжелый, приторный, явно дешевый, не тот благородный тибетский ладан, к которому я привыкла, а какой-то едкий суррогат, от которого першит в горле. Под ним — сырость, та самая, что заводится в старых каменных зданиях без нормального отопления, сырость, пропитавшая стены, одежду и, кажется, даже воздух. И еще что-то — едва уловимый, но настойчивый запах чего-то кислого, больничного, смешанного с нотой страха и немытых тел.

Третьим осознанием стал холод. Не тот бодрящий холод альпийских лугов, который заставляет кровь бежать быстрее, а промозглый, липкий холод подземелья, который заползает под одежду и устраивается там, как непрошеный гость, отказавшийся платить за постой. Мои плечи, укрытые грубой серой тканью, дрожали мелкой противной дрожью, а пальцы ног, обутых в какие-то деревянные колодки, онемели до полной бесчувственности. Я попыталась поджать ноги под себя, чтобы согреться, и только тут осознала, что лежу на чем-то жестком — то ли на досках, то ли на каменном полу, прикрытом жиденьким соломенным тюфяком.

Никакой тебе пенополиуретановой подушки с эффектом памяти, никакого термобелья, никакого пледа из шерсти яка, который я так любила на Земле.

Я заставила себя осмотреться вокруг.

Передо мной был низкий каменный потолок с темными разводами плесени, напоминавшими абстрактную живопись какого-то безумного художника-депрессанта. Стены из грубо отесанного серого камня, кое-где покрытые выцветшей штукатуркой, кое-где следами копоти, предположительно от факелов. Окон не было, только узкая бойница под самым потолком, сквозь которую сочился жиденький, водянистый утренний свет — такой бледный, что он скорее обозначал темноту, чем разгонял ее. В углу чадила масляная лампа, и ее неровный, дергающийся огонек отбрасывал на стены пляшущие тени, которые то сжимались до размеров крысы, то вырастали до размеров медведя.

— Охренеть, — прошептала я, и звук собственного голоса резанул слух.

Голос был молодым, высоковатым, совершенно незнакомым — не мой низкий, прокуренный баритон, которым я орала мантры и материла дальнобойщиков. Этот голос был девчоночьим, слабым, с легкой хрипотцой, словно его обладательница недавно долго плакала или кричала. Или и то и другое одновременно.

Я приподнялась на локтях, и тело немедленно отозвалось волной протеста. Мышцы спины заныли, в шее что-то неприятно хрустнуло, а перед глазами поплыли черные точки — классические признаки того, что организм истощен до крайности. Я осторожно села, свесив ноги с тюфяка, и оглядела себя при скупом свете масляной лампы.

Серая ряса из грубой, колючей ткани, подпоясанная пеньковой веревкой — ни тебе вышивки, ни кружев, ни малейшего намека на индивидуальность. Рукава длинные, до самых кончиков пальцев, и настолько широкие, что в них можно спрятать небольшой арсенал холодного оружия. На ногах деревянные сандалии на босу ногу, от которых пальцы уже успели приобрести синюшный оттенок. Волосы — я нащупала их на голове — были заплетены в тугую, неудобную косу, которая оттягивала кожу на затылке так, словно кто-то пытался скальпировать меня, но передумал на полпути.

Я попыталась вспомнить хоть что-то о той, чье тело заняла.

Абсолютная, звенящая пустота. Ни единого обрывка памяти, ни единой картинки, ни единого имени. Предыдущая хозяйка то ли ушла насовсем, не оставив после себя ничего, то ли ее воспоминания были стерты тем же процессом, который зашвырнул меня сюда. Последнее казалось более вероятным — Архитекторы реальности, как я уже успела убедиться, ребята дотошные и лишнего не оставляют. Никаких тебе роялей в кустах, никаких подсказок в памяти тела — выкручивайся, Маша, как хочешь, ты же у нас специалист по экстремальным ситуациям.

Я осмотрела свои руки — тонкие, бледные, с обломанными ногтями и следами старых ссадин на костяшках. На запястьях темнели синяки, расположенные таким характерным образом, что у меня не осталось сомнений: это тело держали за руки. Крепко держали. Скорее всего, причиняя боль. Я задрала рукав рясы до локтя и обнаружила еще длинные, продольные, словно от ударов тонкой палкой или прутом синяки.