Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 3 из 40

— Нет, — честно ответил он. — Я этого не хочу. Я просто понимаю, что вариант «сделай вид, будто ничего не было» для нас уже умер.

Это была одна из самых жёстких и самых зрелых фраз, которые она когда-либо слышала от него. И именно поэтому ей захотелось одновременно обнять его и заплакать.

— Тогда да, — тихо сказала Анна. — Тогда, наверное, да. Открыто. Без лжи. Если ты правда сможешь.

— Я не знаю, смогу ли, — сказал Дмитрий. — Но я хотя бы хочу знать, от чего именно мне больно. И почему, чёрт возьми, это меня ещё и возбуждает.

Она впервые за весь разговор позволила себе слабо улыбнуться.

— Мне страшно, Дим.

— Мне тоже.

Они сидели молча ещё долго. Потом Дмитрий встал, налил себе воды, вернулся и сел обратно. Разговор уже не был таким острым, но стал глубже. Они говорили почти до утра — о ревности, о сексе, о том, что у них не получалось раньше, о том, чего Анне не хватало, о том, как Дмитрий сам не понимал своей реакции на увиденное. Где-то между чашкой холодного кофе и серым светом за окном они оба перестали говорить так, будто обсуждают только измену. Они говорили уже о новой жизни, которая им обоим страшна, но почему-то всё равно не кажется невозможной.

Когда за окном совсем рассвело, Дмитрий тихо сказал:

— Ладно. Попробуем. Но если ты мне врёшь ещё хоть раз, всё закончится в ту же секунду.

Анна кивнула.

— Я поняла.

Он посмотрел на неё очень долго.

— Нет, — сказал он. — Теперь тебе придётся не понимать. Теперь тебе придётся действительно быть честной.

Анна встала из-за стола, подошла к нему и впервые за этот долгий разговор осторожно обняла его. Дмитрий не сразу, но всё-таки обнял её в ответ. Не как мужчина, который простил. Не как муж, который снова спокоен. А как человек, который стоит на самом краю и всё равно почему-то решает не уходить.

И именно это было самым страшным началом их новой жизни.

Глава 3. Первые границы

Это было почти нелепо. После бессонной ночи, после разговора, который перевернул весь их брак, после чужих мужчин в их жизни, после признаний, от которых ещё дрожали руки, Анна и Дмитрий сидели за обычным кухонным столом с блокнотом, ручкой и двумя чашками крепкого кофе. За окном шёл самый обычный день, соседи хлопали дверями, у кого-то сверху работал пылесос, а они вдвоём пытались придумать, как теперь жить.

Дмитрий открыл чистую страницу и какое-то время просто смотрел на неё.

— Я не думал, что когда-нибудь буду составлять правила для того, как моя жена будет спать с другими мужчинами, — сказал он наконец.

Анна опустила глаза.

— Я тоже не думала.

— Но вот мы здесь.

Он произнёс это без издёвки. С усталостью, с болью, но и с той новой честностью, которую они оба уже не могли отменить. Именно она и держала их за этим столом. Не спокойствие. Не принятие. А понимание, что старая ложь уже умерла, а без новой правды они просто

развалятся.

— Пиши, — тихо сказал Дмитрий. — Первое: никакого вранья.

Анна взяла ручку.

— Вообще никакого?

— Вообще. Я не хочу больше узнавать что-то случайно. Ни по чеку, ни по взгляду, ни потому что ты вдруг стала слишком красивая для обычной среды. Если встречаешься — говоришь. Если едешь — говоришь. Если передумала — тоже говоришь.

Она медленно записала. Буквы выходили аккуратнее, чем нужно, будто если писать ровно, то и сама жизнь тоже станет ровнее.

— Второе, — продолжил Дмитрий, — никакой грязи за моей спиной. Не дома, пока я не знаю. Не в нашей кровати без разговора. Не так, чтобы я возвращался и снова чувствовал себя идиотом.

Анна кивнула.

— Хорошо.

— Не «хорошо». Ты правда это понимаешь?

Она подняла голову.

— Да. Понимаю.

Он смотрел на неё долго, будто всё ещё проверял, где у неё кончается импульс и начинается ответственность. Потом кивнул.

— Дальше. Если ты с кем-то встречаешься, я должен знать, с кем именно. Не «по делам», не «с подругой», не «где-то». Нормально, по-человечески.

Анна снова записала. Потом, не поднимая глаз, тихо спросила:

— А если тебе будет слишком больно это слышать?

— Мне в любом случае будет больно, — ответил Дмитрий. — Но я лучше буду знать правду, чем жить рядом с ощущением, что ты всё время где-то чуть-чуть не со мной.

Это было сказано так просто, что у неё сжалось горло. В последние недели она почти привыкла к мужскому желанию, к ревности, к жадности, к собственному телу, которое всё время чего-то хотело. Но боль Дмитрия всё ещё действовала на неё иначе. Тише. Глубже.

— А у тебя? — спросил он. — У тебя есть условия?

Анна удивлённо посмотрела на него.

— У меня?

— Да. Это не список моих унижений. Если мы правда пытаемся сделать из этого новую форму брака, а не просто мой медленный нервный срыв, то у тебя тоже должны быть границы.

Она молчала несколько секунд. Потом медленно сказала:

— Я не хочу, чтобы ты делал вид, будто тебе всё равно. Если тебе плохо — говори. Если ревнуешь — тоже говори. Если злишься на меня — не глотай это неделями, а потом не смотри на меня так, будто я уже чужая.

Дмитрий невесело усмехнулся.

— То есть ты хочешь честности с двух сторон?

— Да.

— Логично.

Она смотрела, как он пишет её слова своей рукой ниже её аккуратных строчек, и впервые за всё утро почувствовала не только страх, но и странную нежность к ним обоим. Не романтическую. Более взрослую и больную. Они не спасали брак красивыми словами. Они просто сидели на кухне и пытались договориться, как не убить друг друга правдой.

К полудню на листе было уже восемь пунктов. Никакой лжи. Никаких сюрпризов. Никаких новых мужчин без разговора. Никаких встреч, если у Дмитрия внутри всё уже на пределе.

унижений ради игры. Максимум честности. Максимум конкретики. Максимум боли, упакованной в понятные правила.

— Это звучит как договор аренды на разрушение семьи, — тихо сказала Анна, перечитывая написанное.

— Нет, — ответил Дмитрий. — Это звучит как попытка сохранить её хоть в каком-то виде.

Эта фраза осталась с ней даже после того, как они убрали блокнот в ящик стола. День шёл дальше, но всё внутри всё равно казалось новым и хрупким. Анна ходила по квартире будто осторожнее обычного, словно боялась задеть что-то невидимое между ними. Дмитрий тоже стал тише. Не холоднее. Просто осторожнее.

Телефон завибрировал, и она вздрогнула.

Лёша.

Первое сообщение было совсем не таким, как она ожидала.

«Ты как?»

Потом сразу второе: