Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 8 из 79

Глава 3

Чужие духи

Я перевернула тяжелую книгу дома на себя и вжалась в стул. Скамья подо мной скрипнула, будто жаловалась на тяжесть. Свечной огарок дрожал, и моя тень металась по желтым страницам, мешая считать. Я все равно считала.

Книга была заведена еще до меня. Тонкие листы, ровные столбцы, старая бухгалтерская сетка, прошитая суровой ниткой. Дом Орр помнил каждую мелкую монету, каждый фунт муки, каждый ремонт подошв. На полях стояли сухие пометки управляющего, и моя рука замерла на одной из них. Моя собственная подпись. Три года назад. Когда я только вошла в этот дом и думала, что вношу свою долю в общий котел.

Цифры сходились криво. Под именем Дарвена Орр шли расходы на его долю хозяйства, под именем Летты Сорр — новая невеста, дочь казначея — отдельная строка. Шелк, духи, свечной воск, зимние перчатки, отдельный обед в гостиной. Все мелким, аккуратным почерком, все подписано им самим. Три месяца назад я это видела и закрыла книгу, потому что у меня не было права ее вести. Сегодня я его получила.

Мейр, управляющий, назначенный судом, стоял за моей спиной и переминался с ноги на ногу. Он не любил, когда считали при нем. Он не любил, когда считали вообще. Но я попросила книгу, и он не мог мне отказать, потому что ключ от хозяйственного шкафа теперь был мой.

Я провела пальцем по строке духов. Лаванда, амбра, что-то горькое и сладкое, то, что я узнавала не глядя. Запах, который стоял на воротнике его рубашки три месяца назад. Запах, который я так старательно отстирывала собственными руками, думая, что спасаю брак. Теперь он стоял в книге отдельной строкой, под именем женщины, которая носила его на коже и не считала это виной.

В комнате пахло холодным воском и сырой шерстью. Я слышала шаги в коридоре — тяжелые, привычные, с тем едва уловимым скрипом, который выдавал хромоту после старой раны. Дарвен Орр не входил. Он ждал. Я знала, что он ждет.

— Ясна, — голос Мейра был мягкий, почти просительный. — Закон предписывает считать раз в неделю, по вторникам. Сегодня четверг.

Я не подняла головы.

— Закон предписывает считать честно. А в этой книге нет ни одной моей подписи за последний год. За весь год. Только расходы на Летту Сорр, подписанные вашим именем.

Мейр вздохнул.

— Я не распоряжался этой строкой. Это личное распоряжение хозяина дома.

— Хозяина, — повторила я. — Хозяина дома, в котором я жила три года. Хозяина, который обещал мне ровную долю и ровное имя. Посмотрите, Мейр, на эту строку. Шелк, духи, свечной воск. Три фунта в месяц только на аромат для одной женщины. И ни одного пенни на чернила для другой. Вы это называете хозяйством?

Он молчал. Я перевернула страницу. На следующем листе стояли расходы на мастерскую, которую я так и не открыла за эти три года. Пустая строка, тонкая, как моя собственная подпись в этой книге.

Дверь открылась без стука. Я знала, кто войдет, еще до того, как услышала запах кожи и холодного железа. Он всегда пах так — железом и чем-то горьким, что я не умела называть.

— Ясна, — сказал он. Голос ровный, без вопроса. Будто проверял, на месте ли я.

— Я занята.

— Я вижу, чем ты занята. — Он сделал шаг к столу. — Закрой книгу.

Метка на его запястье вспыхнула. Я услышала, как он сжал зубы. Звук был короткий, почти звериный. Я не отвела глаз от страницы.

— Я не приказываю. — Он говорил тише, будто пробовал новое слово. — Я прошу.

Мейр смотрел в пол. Я медленно подняла голову.

— В этой книге, — сказала я, и голос у меня был точный, юридический, без дрожи, — три месяца нет ни одной моей подписи. Расходы на Летту Сорр подписаны вами. Расходы на мою работу не подписаны никем. Я считаю это публичным долгом дома Орр передо мной. Я вношу запись в реестр гильдии.

Я достала чистый бланк, который купила по дороге в общий дом. Тот самый, первый, оплаченный из моего собственного кошелька. Я развернула его, обмакнула перо в собственные чернила и начала писать.

— Ясна. — Его голос стал тонким. — Это не книга дома. Это книга расходов. Ты не имеешь права вносить туда свои записи.

Писец поднял перо. — Я не вношу их в вашу книгу. — Я не подняла пера. — Я вношу их в свой реестр. Завтра я вывешу табличку гильдии на двери мастерской. Послезавтра приму первого заказчика. А сегодня я заканчиваю подсчет.

Он стоял за моей спиной. Я слышала, как ровно и тяжело он дышит. Мейр отступил к стене. За окном начинал падать мокрый снег, и он ложился на каменный подоконник тонкой коркой.

Я дописала строку, промокнула чернила и подняла голову.

— Теперь, — сказала я, — мне нужна чистая подпись на моей работе. Ваша не нужна. Уходите.

Он не двинулся с места. Метка на его запястье горела, и я видела, как он прижимает руку к бедру, чтобы скрыть дрожь. Он впервые смотрел на меня так, будто я была не его женой, а чужим человеком, который имел право сидеть в его доме и считать его долги.

— Я уйду, — сказал он наконец. — Но завтра мы поговорим.

— Завтра, — ответила я, не глядя на него, — я буду занята. У меня мастерская.

Я дописала последнюю цифру и поставила точку. Чернила легли жирно, без оговорок. Бланк пахнул канифолью и медным купоросом, и этот запах был моим, не его. Я положила перо, расправила лист под лампой и подождала, пока Мейр подойдет ближе.

Управляющий смотрел на мою запись так, будто я вывела на стене чужое имя. Три месяца расходов на Летту Сорр — духи, шелк, перчатки, свечной воск, отдельные обеды в гостиной. Все ровным счетом под именем Дарвена Орр. Ни одной моей подписи за весь год. Под моей работой пустая строка, тонкая, как моя собственная тень в этой книге.

— Это реестр мастерской Эйр, — сказала я и подвинула бланк к нему. — Заказчик, дата, предмет работы. Поставьте отметку, что передано под опись.

— Ясна, у меня нет полномочий ставить отметку на чужом документе. Мейр говорил мягко, как говорят с больной. — Это реестр гильдии, а я не мастер.

— Вы управляющий дома. Вы ведете книгу расходов. В книге за этот год нет ни одной моей подписи. Я прошу вас засвидетельствовать этот факт. Свидетельствовать, а не подписывать.

Он замер. Я видела, как он прикидывает, на чьей он стороне: на стороне закона или на стороне хозяина, который ушел за дверь и оставил его со мной. Я не торопила. Я смотрела на его руки, красные от холодной воды, с заусенцами на костяшках. Руки человека, который тридцать лет считал чужое добро и ни разу не подписался под своим.