Страница 9 из 79
Он взял перо. Не мое — свое, из петлицы. Обмакнул в мою же чернильницу и аккуратно вывел: «Засвидетельствовано. Управляющий Мейр. Четверг, зимний месяц». Поставил число, свернул бланк вдвое и положил рядом с книгой дома.
— Этого достаточно, — сказал он тихо.
— Этого мало, — ответила я. — Но начнем с этого.
Дверь снова открылась. На этот раз без скрипа, тихо, почти виновато. Вошла Бринна Лоу, стажерка, бывшая посудомойка, дочь кухарки Рен. В руках у нее была жестяная коробка из-под чая, а в коробке — старые реестровые книги, перевязанные бечевкой.
— Мастер Эйр, — сказала она, и голос у нее дрогнул. — Мать сказала отнести в мастерскую. Тут все, что осталось от вашей прежней работы. Мать хранила под лестницей, никто не трогал.
Я взяла коробку. Внутри лежали мои собственные черновые бланки, исписанные моей рукой, со штампами гильдии, которые я получила еще до замужества. Три года назад. Когда я еще верила, что войду в этот дом как равная.
— Поставь на стол, — сказала я. — И позови мать. Скажи ей: я плачу за работу, не за молчание.
Бринна кивнула и убежала. Мейр смотрел на меня так, будто я только что вытащила из-под половика чужой труп.
— Это ваши документы, — сказал он осторожно.
— Это мои документы, — подтвердила я. — Мне их подменили три года назад. Подписи затерли, печати перевели. Я нашла часть. Часть вы принесли мне сами, когда вскрылся шкаф с хозяйственными бумагами. Я восстановлю каждую строку. И каждая строка станет доказательством.
За окном падал мокрый снег. Он ложился на каменный подоконник тонкой коркой, и я слышала, как хрустит под ногами кого-то в коридоре. Не его шаги. Слишком легкие. Слишком торопливые.
Дверь открылась в третий раз. На пороге стояла Летта Сорр в новом платье, купленном, судя по книге, позавчера. Духи ее я узнала раньше, чем подняла голову. Лаванда, амбра, горечь. Запах, который я три месяца отстирывала с его рубашек, думая, что спасаю брак.
— Ясна, — сказала она и улыбнулась так, как улыбаются чужим мужьям при чужих женах. — Я слышала, ты открываешь мастерскую. Поздравляю. Такая мастерица пропадала зря.
Я не встала.
— Летта. В книге расходов за этот месяц шерстяная ткань на зимнее пальто и три фунта духов. Подпись хозяина дома. Это ваши расходы?
Улыбка дрогнула. На полсекунды, почти незаметно, но я уже три года училась читать таких женщин.
— Это забота Дарвена, — сказала она мягко. — Мне неудобно обсуждать это при посторонних.
— Управляющий Мейр не посторонний. Он ведет книгу. Бринна, — я кивнула на девочку, которая вернулась с матерью на пороге, — не посторонняя. Она стажерка в моей мастерской. Рен, — я посмотрела на кухарку, — не посторонняя. Она три года носила мне еду в комнату, когда я работала ночами.
Рен вошла, вытирая руки о фартук. Увидела раскрытую книгу, мои бланки, Летту в новом платье — и остановилась.
— Летта Сорр, — сказала я ровно, — три месяца назад вы получили от дома Орр подарок, на который у меня, законной жены, не нашлось ни одного пенни. Это публичный долг. Я вношу его в реестр. У вас есть право оспорить. Оспаривайте при свидетелях.
Она побледнела. Улыбка стала стеклянной.
Радан не перебил. — Я не буду обсуждать это на кухне, — бросила она и вышла. Шлейф духов остался в комнате, и я впервые не стала задерживать дыхание.
Рен подошла к столу, посмотрела на мою запись и сказала тихо:
— Мастер Эйр. Бринна будет у вас работать. Я сказала.
— Она уже работает, — ответила я. — С этой минуты ей платит мастерская. Не дом. Гильдия. Я вношу ее в реестр как ученицу.
Я взяла чистый бланк, обмакнула перо и вывела: «Бринна Лоу, ученица мастерской Эйр. Зимний месяц, четверг». Подпись. Число. Печать, поставленная моей рукой, а не его.
Снег за окном стал гуще. Я слышала, как в коридоре за дверью кто-то остановился. Тяжело. Привычно. С тем едва уловимым скрипом, который выдавал хромоту после старой раны.
Он не вошел.
Я подняла голову и сказала, не оборачиваясь:
— Завтра я вывешу табличку. Послезавтра приму первого заказчика. А сегодня ужин. Рен, накройте на двоих. На меня и на Бринну. На него не накрывайте.
Рен кивнула и пошла к плите. Мейр сложил книгу расходов, запер шкаф и отдал мне ключ. Я взяла ключ, положила рядом с реестром и впервые за три года почувствовала под рукой собственный вес.
Вечер пришел рано, как приходят чужие долги. За окном уже синело, когда Рен поставила на стол две тарелки, хлеб и графин воды. Бринна сидела напротив меня, руки в чернилах, глаза в потолок. Она смотрела на меня так, словно я только что вернула ей не реестр, а имя.
— Ешь, — сказала я. — Утром будем перебирать бланки. Те, что в жестяной коробке, могут слежаться. Чернила на старых листах иногда идут пятном, и тогда прочесть нельзя.
Она кивнула и принялась за хлеб. Рен стояла у плиты, привалившись плечом к горячей печке, и смотрела на нас, как будто проверяла, что стол не провалится под двумя женщинами и одной честной едой.
Шаги в коридоре я услышала сразу. Тяжелые, неровные, с тем едва уловимым скрипом, который я три года узнавала во сне. Дарвен остановился у порога, не вошел. Я не подняла головы. Бринна перестала жевать.
— Ясна, — сказал он.
Я отрезала хлеб. Нож стукнул о доску, и в комнате стало тихо.
В комнате снова стало тихо. — Я не одна, — ответила я. — Ты слышишь меня, Дарвен Орр. Я не одна в этой комнате.
Он сделал шаг внутрь. Не как хозяин. Как человек, который ищет, куда положить руки, и не находит. Под мышкой у него была папка, перевязанная красной тесьмой. Я знала эту тесьму. Под ней лежали личные архивы дома Орр, те, что он никогда не выносил из кабинета.
— Я принес, — сказал он тихо. — То, что ты просила. Из подвала. Принес сам.
Я положила нож. Посмотрела на папку, не на него.
— Попросила, — повторила я. — Не приказала. И ты принес, не приказал. Запомни разницу. Положи на стол у двери. Мейр занесет в опись.
Метка на его запястье не вспыхнула. Я видела край рукава, когда он опускал руку, — кожа оставалась ровной, без красной полосы. Это было ново. Это было больно, потому что означало то, на что я не была готова смотреть.
Он положил папку. Пальцы у него дрожали, и он сам это заметил, потому что сжал их в кулак, как будто пряча.
Я перевела взгляд на лист. — Я не буду просить тебя вернуться, — сказал он. — Я не имею права просить. Я пришел сказать при свидетелях, что три года подписывал твоей рукой. Что совет знал. Что я знал. Что я разрешил.