Страница 4 из 79
Глава 2
Ключ от кухни
Мне не нужен был ни его жест, ни его лицо. Мне нужен был ключ от кухни, потому что без него я не могла ни сварить лекарство, ни даже зажечь огонь, чтобы согреть воду для руки, которую сама же порезала о битое стекло у окна.
Управляющий Мейр стоял напротив меня в узком коридоре общего дома, и пахло от него сырой штукатуркой и дешевым табаком. В руках он мял связку ключей, и среди них тот самый, медный, с грубой насечкой, болтался на общем кольце. У стены стояла скамья, на ней — чугунный подсвечник с оплывшей свечой, и воск залил дерево коркой.
— Ключ от кухни остается у меня, — сказала я. — Я жилец с правом хозяйственного распоряжения. Статья четвертая указа суда.
— Госпожа моя, — он кашлянул и отступил на полшага, — дом не приспособлен для двух хозяев.
— Дом не приспособлен для мужа и жены, которые больше не муж и жена. Но вы же не отказали ему в комнате.
Я протянула руку ладонью вверх. Спорить голосом в коридоре, где стены слышат все, было бы дешевле, чем спорить молча. Он посмотрел на мою руку так, будто я просила у него не ключ, а его собственную голову. Потом вздохнул, снял медный ключ с кольца и положил мне на ладонь. Ключ был теплым от его руки. Я тут же переложила его в карман, к чистому бланку, купленному по дороге из суда.
Дарвен появился из-за угла. Запах дорогого мыла, хвои и чужих духов, от которых у меня всегда перехватывало горло. Он остановился, сложил руки на груди и посмотрел на ключ в моем кармане. Его запястье, где под рукавом пряталась наша метка, качнулось в его сторону, как стрелка компаса.
— Я приказываю тебе отдать ключ, — сказал он.
Тишина в коридоре стала такой плотной, что я услышала, как где-то внизу, на кухне, капает вода из неплотно закрытого крана. Метка вспыхнула у него на запястье алым, он дернулся, стиснул зубы и не издал ни звука. На каменном пол легла узкая полоса света от оплывшей свечи, и в этой полосе я видела его лицо — скулы сжаты, глаза влажные.
Я не отдала ключ.
— Приказы больше не работают, Дарвен. Это не каприз. Это закон.
Он опустил руку. Метка все еще тлела, и он спрятал запястье за спину. Я развернулась и пошла к себе, и ключ в кармане грел мне бедро всю дорогу через коридор. У двери в свою комнату я остановилась, потому что за ней кто-то шуршал. Бринна Лоу, моя стажерка и дочь кухарки Рен, собирала по углам мои разбросанные бумаги, совала их в стопку и прижимала к груди, как свою собственную историю.
— Госпожа, — сказала она, — тут приходил человек от совета, требовал реестр.
— Какой реестр?
— Тот, который вы только начали. На ваше имя.
Я забрала у нее бумаги, они были мягкие от ее тепла и пахли хлебом и кухней. Совет уже знал, что я завожу реестр под своим именем, и уже хотел его забрать. Я села за стол, достала из-под половицы чистый бланк, открыла чернила. Первая запись легла ровно. Я вывела дату, свое имя и название дома. Потом посмотрела на дверь.
— Бринна, — сказала я. — Принеси мне еще один бланк. И сними с двери табличку гильдии. Пусть висит с внутренней стороны.
Она кивнула и убежала, стуча подошвами по каменному полу. Я осталась одна, с чернилами и ключом, и впервые за три года мне не нужно было ни у кого спрашивать разрешения, чтобы поставить свою подпись.
Коридор пах сырой штукатуркой и подгоревшей кашей. У двери в мою комнату стоял табурет, на нем — медный таз и кусок серого мыла, а на ручке висела записка, написанная крупным, чуть дрожащим почерком Рен: «Госпожа, вода в котле, не трогайте горелку, она чужая». Я сняла записку, повертела в пальцах. Бумага была жирная от кухонного чада. Рен не любила меня, но уважала как единственную хозяйку за три года, которая платила за работу честно.
Я толкнула дверь плечом и вошла. В комнате было холоднее, чем в коридоре, и пахло старой тканью, пылью и чужим потом. У стены стоял шкаф, из которого кто-то вытащил все ящики и сложил их стопкой на полу. На подоконнике лежали мои чернила и чистый бланк, а рядом — тарелка с остывшей кашей, прикрытая куском хлеба, будто кто-то хотел есть и раздумал. Я подошла, потрогала кашу пальцами — теплая. Значит, Дарвен здесь был совсем недавно.
Я достала из-под половицы реестр, раскрыла на чистой странице и записала первое: «Господин Дарвен Орр вошел в комнату без стука. Сел на лавку. Оставил еду. Не прикасался к рабочему столу». Я закрыла бланк, прижала пресс-папье из куска свинца, принесенного из подвала, и пошла на кухню.
Кухня была низкая, с закопченным потолком и одним окном, через которое тянуло холодом. Рен стояла у плиты, спиной ко мне, и перебирала крупу в глиняной миске. Услышала шаги, не обернулась.
— Котел с водой, — сказала она. — Берите, пока горячий.
— Спасибо, Рен. Я тебе должна.
— Не должны. Вы мастер, а не гостья. У мастеров своя честь.
Я взяла котел за две ручки — он был тяжелый, обжигал через мокрую тряпку — и понесла к себе. По дороге встретила Бринну Лоу. Она шла мне навстречу с ведром, на щеке у нее была полоса муки, и она старательно делала вид, что не смотрит на мою дверь.
— Госпожа, — сказала она, перехватывая ведро поудобнее, — там опять приходил человек от совета. Спрашивал про реестр.
— Какой человек?
— Молодой, в серой куртке. Говорил, что ему нужен список ваших работ за три года. Для сверки.
Я поставила котел на пол в коридоре. Пар обдал мне лицо. Список моих работ за три года — это ключ ко всему, что совет Орр три года подписывал моей рукой. Если они его получат, они смогут уничтожить оригиналы и сказать, что никаких печатей не было.
— Бринна, — сказала я, — когда человек в серой куртке придет снова, ты его не пускай. Скажи, что я на выезде. И табличку гильдии уже сняла?
— Сняла, госпожа. Висит внутри.
— Хорошо. Иди.
Она убежала, стуча подошвами. Я подняла котел и понесла к себе. У двери снова стоял Дарвен, теперь уже без еды, с пустыми руками. Он смотрел на меня так, будто пытался что-то прочесть по моему лицу.
— Тебе нужна помощь? — спросил он.
Это был вопрос, не приказание, и от этого мне стало больнее, чем от его обычного тона. Я молча поставила котел на лавку у двери и достала чистую тряпку.
— У меня порез на руке, — сказала я. — Битое стекло у окна. Я сама.
Он кивнул и отошел на шаг. Метка на его запястье не вспыхнула. Она тлела ровно, без красного, и это было первое утро за три дня, когда он ничего мне не приказал.