Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 9 из 83

Писец поднял перо. — Я не подпишу, — сказала я. — Я составлю встречное письмо. С описью приложенных печатей и с примечанием, что документ предъявлен не тому статусу. Подпись переводчика, не невесты. Если вы хотите мою подпись как невесты, вы должны сначала доказать, что я остаюсь невестой.

Посол посмотрел на бумагу, потом на мою руку, потом на руну браслета, который я носила на цепочке под воротом. Я сама не знала, почему вытащила его. Видимо, потому что больше не хотела прятать то, что корона сделала со мной лично.

Вельт впервые за эту встречу посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде была короткая вспышка, как зажигается огонь в закрытом фонаре. Не ревность, нет, этого мне бы я не простила. Уважение. Его крошечная, неудобная порция уважения, которую он не хотел давать, но дал.

— Ливея, — сказал он, и тут же поправил себя, как будто обо что-то запнулся. — Переводчик Ливея. Составьте встречное письмо. Я подпишу его как свидетель со стороны дома.

Посол поднялся. Стул под ним скрипнул, и этот звук прошел по комнате, как треснувшее стекло.

— Вы пожалеете, — процедил он.

— Я уже пожалела, — ответила я. — Давно. Еще до вас.

Он вышел первым. Совница Рейна задержалась у двери, протянула мне сложенный листок и наклонилась, чтобы я услышала. Я взяла листок, но убрала в карман, не читая. Это тоже было правильно.

Вельт подал мне руку, чтобы встать из-за стола, но я поднялась сама, без помощи. Ладонь его осталась в воздухе, потом опустилась. Я не хотела быть вежливой прямо сейчас. Я хотела сохранить себе хоть что-то, что никто не выторговал.

— Калитка, — сказала я, и это прозвучало почти как пароль.

— За мной, — ответил он коротко.

Мы вышли в коридор. Каэла ждала у поворота с сухим полотенцем наготове, и я не сразу поняла зачем. Потом увидела, что у меня на пальцах кровь: грифель, которым я считала долги, продавил кожу до красного. Она промокнула мне руку, не спрашивая разрешения, и я не стала отстраняться. Это было почти ласково, и я не хотела это портить.

У калитки в сад пахло мокрым шиповником и снегом, который не решался лечь. Вельт открыл передо мной створку и остановился. Не за мной, не впереди. Рядом.

— Если корона пришлет следующее письмо, — сказал он, — я приму его в кабинете. Но говорить будете вы. Писать будете вы. И подписывать тоже вы. Я готов нести за это цену.

Браслет на его запястье на миг потеплел, и я почувствовала это через свой, спрятанный под воротом. Они реагировали не на слова, а на то, что он только что отказался от легкого пути. От пути, где он приказывает, и руна его не трогает.

Я вышла в сад. Он закрыл створку сам, без стражи, без скрипа. Тихий щелчок запора остался у меня в ушах, и я не сразу поняла, что именно впервые за долгое время чувствую себя внутри закрытой двери не как в клетке, а как дома.

Я остановилась в саду не сразу. Сначала сделала вид, что поправляю манжет, потом вдохнула запах шиповника, и только потом поняла, что стою у запертой калитки и жду щелчка с той стороны. Щелчка не было. Вельт ушел обратно, и его шаги давно стихли, а я все стояла, потому что закрытая дверь здесь впервые за долгое время звучала не как приговор, а как обещание.

У меня в кармане лежала записка Совницы Рейны, и она же грызла мне ребра через ткань. Я вытащила листок, развернула. Почерк был мелкий, наклонный, как будто ей не хватало места на этом листе бумаги и на этом свете. «Дитя, он не откажет себе в праве удержать тебя. Никто из них не отказывает. Мы начинали с тобой с нуля, и я знаю, как трудно быть одной. Если захочешь вернуться, я пришлю карету без печати. Твоя Рейна».

Я сложила записку вчетверо, потом еще раз, пока она не стала плотным квадратиком, и спрятала обратно. Не выбросила. Это тоже было правильно, хотя я сама не знала почему. Может, потому что записка была единственным доказательством, что Совница Рейна все еще считает меня своей. Чужие люди редко предлагают карету без печати, если не хотят тебя увезти.

Я пошла обратно к лестнице, мимо кладовой, и заглянула в свою комнату над ней. Там на столе лежал третий том посольского архива, который Вельт принес мне накануне вечером и сказал: «Здесь переписка за двадцать лет. Разбирайте». Я разбирала, потому что это было мое первое настоящее дело руками за долгое время, и от этого у меня впервые за недели перестало ныть под ложечкой. Я сортировала, нумеровала, проверяла печати, и Мальк, мальчишка-ученик, сидел рядом с грифелем и записывал за мной, высунув от усердия кончик языка.

Именно Мальк сегодня нашел под половицей в архиве пакет из вощеной бумаги, который я сначала приняла за старый хозяйственный счет. Пакет был тонкий, и в нем лежала одна страница, исписанная ровным канцелярским почерком. Я развернула, прочла, и у меня похолодели пальцы. Это было письмо королевской канцелярии, датированное десятью годами раньше, в котором дом Нор соглашался уступить спорный участок на границе, если корона «урегулирует вопрос с невестой из рода Арден». Формулировка была мягкая, юридически гладкая, и под ней стояла подпись главы рода Арден. Не печать, подпись. Личная.

Я положила письмо в свою тетрадь, прижала грузом из оловянного чернильного прибора и пошла к Вельту. Он сидел в своем кабинете, и на столе у него лежал мой реестр, открытый на странице с долгом, который я только что проверила заново.

— Зачем вы его перечитываете? — спросила я вместо приветствия.

— Потому что вы считаете честно, — ответил он, не поднимая глаз. — Я хочу знать, сколько мы должны вашему роду на самом деле.

Слово «вашему» повисло между нами, и я не стала его поправлять. Я положила перед ним найденное письмо и сказала:

— Здесь подпись главы рода Арден. Не печать, подпись. Это он продал меня вашему дому за кусок земли.

Вельт читал долго. Может, минуту, может, две. Потом закрыл письмо, аккуратно, по сгибу, и впервые на моей памяти у него на скулах обозначились желваки.

Радан не перебил. — Я не знал, что цена была земельная, — сказал он тихо. — Я знал, что цена была. Не знал какая.

— Это меняет что-нибудь? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Это объясняет, почему ваш род так легко отдал мне ключ от вашей комнаты. Он знал, что я не открою эту дверь. Он не за это заплатил.

Я села на стул напротив, потому что ноги отказались держать. Он не предложил мне сесть, потому что я уже села, и я не была ему за это благодарна. Я была зла, и злость сидела ровно там, где должна была сидеть благодарность.

— Ливея, — начал он.

— Переводчик Ливея, — поправила я.