Страница 2 из 81
Ордер был настоящий, с гербовой печатью и подписью судьи, заверенной Торвеном Лисом. Мне разрешалось войти в аптеку «Серый корень» под охраной судьи, изъять аптекарскую книгу и реестр закупок за последний месяц, допросить хозяйку и подмастерьев в присутствии стражи. Срок действия — десять дней. Внизу, мелким почерком писаря, было приписано: «Супруга судьи Мирея Лант, временная защита».
Супруга. Я сложила лист вчетверо и спрятала под рубашку, ближе к ребрам, чтобы бумага грела кожу. Это было полезнее, чем пытаться понять, как я должна теперь представляться.
Кофе в жестяной банке оказался горьким, пережаренным, с привкусом жженого ореха. Я сварила его в маленькой медной турке, которую нашла в нижнем шкафу, и пила стоя, глядя в окно, за которым уже серело. Мне нужны были руки, которым можно доверять, а руки у меня были только мои. Я достала из-под стола свой саквояж, проверила, на месте ли аптекарская книга, и пересчитала склянки. Склянка с остатком яда лежала отдельно, в полотняном мешочке, и от нее тянуло чужой майской полынью, как в камере.
Шаги в коридоре остановились за стеной. Северин не стучал. Он ждал, и от этого ожидания у меня на левом запястье тонко заныло там, где вчера сомкнулся браслет. Я знала, что он там. Я чувствовала его вес, холодный и тяжелый, как старая монета.
— Войдите, — сказала я, не оборачиваясь.
Он вошел. Я увидела его отражение в медной стенке турки: темный камзол, белый воротник, худое лицо, на котором вчерашнее решение о браке лежало тенью, как пятно от чернил, которые не до конца стерли. Он посмотрел на мою чашку, на саквояж у моих ног, на склянку в полотняном мешочке и ничего не сказал.
— Кофе горький, — заметила я, чтобы не молчать.
— Я знаю, — ответил он. — Повар уехал к сестре, я не успел попросить другой.
Это было первое человеческое, что он сказал мне за двое суток. Я подвинула чашку к краю стола, чтобы он мог взять, если захочет, но он не взял. Он сел напротив, положил руки на стол и сложил пальцы так, как будто держал в них невидимый документ.
— Условие четвертое, — сказала я. — Вы входите ко мне только после ответа голосом. Третье вы вчера уже слышали. Второе — ключ всегда при мне. Первое — отдельные покои. Пятое я добавлю сегодня, когда увижу аптеку.
Он молчал, и я видела, как у него под рубашкой, у ключицы, едва заметно дернулась кожа. Рана приговора. Она не открылась, потому что он не приказывал мне молчать, она просто напоминала, что он имеет право приказать и что это право стоит ему крови.
— Что пятое? — спросил он.
— Увижу, — повторила я. — Идем.
Мы вышли из дома до рассвета, пешком, без кареты, потому что до аптеки было два квартала, а я не хотела, чтобы меня везли как вещь. Северин шел рядом, чуть позади, и это было единственное, за что я была ему благодарна: он не пытался идти впереди. Страж Иво Даль топал за нами, пыхтел в воротник и старательно делал вид, что ничего не замечает.
Аптека «Серый корень» стояла на углу, с закрытыми ставнями и выцветшей вывеской, на которой кто-то недавно подрисовал углем кривой крест — знак позора. Я остановилась перед дверью и положила ладонь на ручку. Мейра Соль, должно быть, уже знала. Мейра Соль, наверное, не спала третью ночь.
— Если она не откроет, — сказала я Северину, не глядя на него, — ордер не поможет. Мне нужно, чтобы она открыла сама.
Он коротко кивнул и остался на крыльце.
Я постучала. Три раза, как стучала всегда, когда приходила на складскую смену: один для хозяйки, два для лавки. За ставнями скрипнуло, и через минуту дверь открылась ровно на ширину ладони. В щели блеснул глаз Мейры Соль, красный от бессонницы, и пахнуло лавандой, аптечным уксусом и тем страхом, который бывает у людей, когда они не знают, кого впускают.
— Это я, — сказала я.
— Я знаю, — ответила она. — Вижу по браслету.
Дверь открылась. Я вошла в свою лавку, и первое, что сделала, — сняла со стойки сухое полотенце, перевернула его чистой стороной и положила склянку в полотняном мешочке под прилавок, рядом со своей старой кружкой. Мейра смотрела на меня, не мигая.
— Ордер есть, — сказала я. — Мне нужен реестр закупок за последний месяц и Орин. Он здесь?
— Здесь, — сказала Мейра. — Подмастерье под лестницей, прячется.
— Пусть выйдет, — попросила я. — Мне нужен его нос, а не его страх.
Мейра кивнула и пошла за Орином. Я осталась одна за стойкой, в своей лавке, среди своих трав, и впервые за двое суток почувствовала, что у меня есть место, где меня не собираются хоронить.
Мейра вернулась с Орином через минуту. Мальчик выглядел так, будто его засунули в шкаф и забыли вытащить — волосы мокрые от пара, глаза круглые, руки на животе, будто он там прятал что-то украденное. Увидев мой браслет, он шарахнулся и спрятался за Мейрой.
— Орин, — сказала я. — Иди сюда. Мне нужна твоя помощь, а не твой страх.
Он выглянул, посмотрел на меня, на склянку под прилавком и медленно подошел к стойке. Я достала мешочек, развязала тесьму и поставила склянку перед ним. От нее сразу потянуло майской полынью и смолой, и я увидела, как его ноздри затрепетали. Это был хороший знак.
— Нюхай, — велела я. — И скажи мне, что ты чувствуешь, кроме полыни.
Он закрыл глаза, вдохнул раз, другой, и его губы начали шевелиться, будто он пробовал слова на вкус.
— Ладан, — прошептал он. — Столярный лак. И… кожа. Дорогая, дубленая, как у седельщика на Восьмой улице.
Я достала из-под прилавка свою аптекарскую книгу и записала его слова в колонку «посторонние запахи». Мейра подошла ближе и положила сухую ладонь Орину на плечо.
— Запомни это, — сказала я мальчику. — Завтра тебя спросит судья, и от этого будет зависеть, кто сядет на мое место на рассвете.
Я открыла тяжелую нижнюю книгу, ту самую, которую вела три года в «Сером корне». Реестр покупок редких трав за последний месяц лежал на третьей полке, перевязанный бечевкой. Я перелистывала страницы, пока не нашла нужную запись: покупатель — подмастерье из Храма Ночного Огня, дата — за четыре дня до смерти посла, вес — ровно столько, чтобы хватило на склянку.
— Мейра, — позвала я, не поднимая глаз. — Ты вела эту запись?
— Я, — тихо ответила она. — Подмастерье приходил рано утром, платил серебром, просил не записывать в верхний реестр. Я записала в нижний, как положено. Печать стоит.
Печать «Серого корня» — круглая, с оскаленной лисицей — была прижата к строке воском, вмятина четкая, не поддельная. Я закрыла книгу и прижала к груди обеими руками. Это было мое спасение, мое имя и моя работа в одном переплете.