Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 1 из 81

Глава 1

Письмо на столе

Я проснулась от того, что кто-то положил на стол оловянную миску, и звон отдался в висках. Камера при Храме Ночного Огня была маленькая, сырая, и от стены несло камнем и старым железом, но сегодня к этому прибавился запах липкий, чужой, как отпечаток чужой ладони, которую не смыли до утра. Я придвинула лампу ближе и вдохнула осторожно, как учила Мейра Соль, когда проверяешь яды: сперва носом, потом кожей у запястья, потому что пальцы к такому привыкают и перестают отличать.

Запах был чужой. Не лихорадочный, не камерный. Сперва шла сухая полынь, но не та, которую сушили под навесом «Серого корня», а майская, с примесью горькой смолы, которую мы никогда не держали на полках. Я знала каждую траву нашей лавки на ощупь, по звуку, по тому, как она шуршит, когда ее перебираешь. Майскую полынь нам привозили дважды в год, и оба раза я собственными руками вписывала ее в реестр, потому что Мейра Соль доверяла мне только те записи, которые могла потом подтвердить перед гильдией.

Эту склянку принес Северин Орз, судья, подписавший мне смертный приговор. Он вошел так, будто входил в собственный кабинет, молча положил пакет на стол, опечатанный его личной печатью, и ждал, пока я сама до него дотянусь. Я не люблю, когда мужчины ждут, когда я до чего-то дотянусь.

Ткань хрустнула под моими пальцами, печать треснула, и внутри, в соломенной стружке, лежала склянка с темным осадком на стенках. На горлышке висела бирка: «Взято при обыске. Аптека „Серый корень“. Улика №7». Я перевернула бирку. Почерк был чужой, не Мейры, не Орина Каса, который иногда подписывал закупки, пока я учила его держать перо ровно.

Если бы я сама варила этот яд, от него пахло бы зимней полынью, диким укропом и овечьей шерстью, потому что настой отстаивался у нас в шерстяной тряпице. Здесь пахло чужим человеком. Чужим храмом, чужой кухней, чужой рекой.

— Запах, — сказала я вслух. Голос в камере прозвучал слишком громко, и Страж Иво Даль у двери кашлянул, но не обернулся. — Это не наш яд.

— Установила, — ответил Северин Орз. Он стоял у стены, сложив руки за спиной, и смотрел на меня так, будто пытался решить, казнить меня взглядом или допросить.

— Установила. Майская полынь. Она не значится ни в одном нашем реестре за этот год. Мы брали ее в позапрошлом октябре, под запись от тринадцатого числа, на подушки для кладбищенских вдов, я сама подписывала. С тех пор ни грамма.

Я повернула склянку и поднесла к свету. Осадок на стенках был ровный, гладкий, без хлопьев. Значит, яд варили медленно, на паровой бане, а не на открытом огне, как делаем мы в «Сером корне», когда торопимся. Этому человеку некуда было спешить. Этому человеку было важно, чтобы отрава вышла чистой и не пахла ничем, кроме него самого.

— Кто-то поставил чужую печать на нашу улику, — сказала я. — И положил сюда.

— Поэтому я здесь, — ответил Северин Орз. — У тебя ровно одна минута, чтобы понять, хочешь ли ты жить.

Я подняла на него глаза. В камере было холодно, и его дыхание не поднималось паром, хотя должно было бы, если бы он был просто человеком. Но он не был. Темный вампир-судья, который пахнет зимней мятой и сургучом, который подписал мне смертный приговор и теперь предлагал мне жизнь в обмен на брак, как будто брак — это бесплатная монета, которую можно положить на стол рядом со склянкой.

— Условия, — сказала я. — Сначала условия.

— Условия потом, — ответил он. — Сначала я выношу тебя из этой камеры, пока стражники не передумали.

— Условия сначала, — повторила я и поставила склянку обратно в солому, аккуратно, чтобы не разбить. Улика была единственным, что у меня оставалось, кроме аптекарской книги, которую я держала в памяти. Я не отдам ее в чужие руки. — Иначе я остаюсь здесь и жду рассвета.

Он молчал три удара сердца. Я считала, потому что в камере больше нечего было считать.

— Говори, — сказал он наконец.

Я перечислила вслух, медленно, глядя ему в переносицу, чтобы не видеть его глаз. Отдельные покои в его доме. Ключ от моей комнаты у меня на шее, второй экземпляр в протоколе. Право входить только после стука и моего ответа голосом. Право работать в аптеке «Серый корень» днем под его охраной. Право вернуть аптекарскую книгу и не отдавать ее никому, кроме писаря, под подпись.

Он слушал, не перебивая. Когда я закончила, он коротко кивнул и положил на стол рядом со склянкой второй предмет: брачный браслет темных вампиров, тонкий, из темного металла, который я уже видела у Луры на запястье, когда она еще приходила ко мне в лавку за серой мазью.

— Завтра утром, — сказал он, — писарь оформит брак в Храме Ночного Огня. Сегодня ночью ты остаешься здесь, под моей охраной. Я лично буду у двери, пока стража не сменится.

— Спасибо, — сказала я и сама удивилась, как хрипло прозвучало это слово.

Он ушел. Склянка осталась лежать в соломе, и запах чужой майской полыни медленно расползался по камере, как будто кто-то пытался пропитать им даже стены. Я накрыла склянку краем рукава и впервые за сутки позволила себе закрыть глаза.

Завтра я вернусь в аптеку. Завтра я открою реестр. Завтра я найду, кто купил эту полынь, у кого на руках остался этот запах и почему мою лавку подставили под чужую печать. А пока у меня есть склянка, книга в памяти и человек за дверью, который должен мне жизнь и пока не знает, как со мной за это расплатиться.

Утро в чужой кухне начиналось с чужих запахов. Я стояла у плиты, которую впервые видела накануне, и пыталась понять, чем здесь дышат стены: сухой розмарин, железо от котла, лаванда, которую не я сушила, и что-то холодное, мятное, что липло к рукам, едва я касалась дверцы. Дом Орз пах хозяином. Это было бы удобно, если бы я собиралась здесь жить, но я не собиралась. Я собиралась здесь спать и уходить на рассвете, пока он не проснулся.

Северин Орз не спал. Я слышала его шаги в коридоре, ровные, как удары метронома, и короткий стук в дверь моих покоев за полчаса до рассвета. Стук был правильный, сухой, не требовательный, и я ответила ему голосом, как обещала. Дверь открылась ровно настолько, чтобы он мог передать мне через порог связку ключей и сложенный вчетверо лист с ордером.

— Кухня в конце коридора, — сказал он. — Повар не приходит до восьми. Кофе на верхней полке, в жестяной банке без крышки. Я не знаю, какой ты пьешь.

— Я пью тот, который есть, — ответила я, взяла ключи и лист и закрыла дверь, прежде чем он успел добавить что-нибудь про мою благодарность.