Страница 8 из 139
Глава 3
Очерченные Границы
Библиотека кажется древней. Тени собираются по углам, храня секреты, которые я хочу раскрыть. Я вдыхаю запах старой кожи, спертого воздуха и истрепанных страниц. Моя рука сжимает журнал, готовая записать очередные странные события дня. Тишина тяжелая и напряженная, она разжигает мое любопытство еще сильнее. Я хочу раскрыть истории, спрятанные в этих стенах.
Когда я продвигаюсь глубже в комнату, воздух становится острее, покалывая кожу холодом. Я достаю термометр и приближаюсь к камину. Мое дыхание облачком застывает передо мной, пока я устанавливаю датчик возле очага, ожидая результата. Устройство щелкает в тишине, и я смотрю, как падают цифры.
— Хм, — я перепроверяю показания. — На двенадцать градусов холоднее, — тихо говорю я, записывая это.
Мурашки покрывают мои руки, воздух становится тяжелее, наполняясь запахом старых вещей. Я прижимаю палец к плану этажа, отмечая крестиком в этом месте, зная, что каждая задокументированная аномалия приближает меня к пониманию дома и укреплению моих прав на него.
Я перемещаюсь от одного странного места к другому, словно что-то ведет меня. Мягкий стук доносится из дальнего угла — слабый, но отчетливый. Мои мышцы напрягаются, челюсть сжимается, сердце тяжело бьется в горле, пока я вслушиваюсь, не повторится ли звук. Тишина — только густая и насмешливая. Я хватаю блокнот, открываю ручку и пишу: «Необъяснимая перкуссия», отмечая еще один «икс» на моей карте странных событий.
В тусклом свете старые портреты, кажется, наблюдают — то ли осуждая, то ли приглашая. Я не могу решить, то ли снять их, то ли задать им вопросы.
— Что вы прячете? — шепчу я, мои руки дрожат над чертежами.
Каждая отметка раскрывает часть истории дома, но только сильнее все запутывает. Даже когда мне страшно, я все равно хочу понять.
Я провожу пальцами по старому чертежу. Его края пожелтели и скрутились от времени. План этажа выглядит знакомым. Он странный — с дверными проемами, ведущими в темные комнаты, и извилистыми коридорами. Затем я замечаю тонкую трещину в дубовых панелях. Ее нет ни на одном из рисунков. Мое сердце пропускает удар. Я протягиваю руку и касаюсь дерева, прослеживая почти невидимый шов. Возбуждение пронзает меня.
Я налегаю плечом на панель. По мне пробегает ток. Задвижка ледяная в моей хватке. Я пытаюсь поднять ее, тяжело дыша. В ушах звенит, когда я хватаюсь за темный металл. Мое дикое отражение смотрит на меня в ответ. Я ударяю по дереву ладонью, боль пронзает руку. Мне нужно пройти через эту дверь. Незнание того, что за ней, мешает дышать. Я снова дергаю ручку и издаю разочарованный звук, когда она не поддается.
Пока я погружена в мысли, мой телефон жужжит в кармане. Это нарушает тишину. Прерывание раздражает меня, но мне также немного легче. Я шарю в поисках телефона. Мои руки неуклюжи. Имя Мэйв загорается на экране. Я замираю, большой палец зависает над кнопкой ответа. Мне нужен ее юридический совет, но я не готова к ее предупреждениям. После третьего гудка я отвечаю. Мой голос — смесь надежды и защиты.
— Да?
— Элара, — ее голос резкий и отрывистый, что вызывает во мне дрожь. — Нам нужно обсудить залоговые удержания. Юридический статус висит на волоске.
Ее слова вгрызаются в меня, холодные и нежеланные. Я представляю пожелтевшие бумаги, разбросанные по ее офису, заполненные юридическими терминами, которые я едва понимаю.
— Несколько заинтересованных покупателей уже связались со мной, — продолжает она, тяжесть ее предупреждения проникает все глубже.
— Я не продаю. Я только переехала, Мэйв. — Мой резкий ответ пресекает ее настойчивость, хотя я дрожу при мысли о потере своих прав.
Ее тон становится острее, кусается, как холод, пронизывающий комнату.
— Это ведь не сентиментальность? Дом не стоит тех сложностей.
Слова приходят, как щелчок, звеня в воздухе, и я чувствую, как они бьют по моей решимости.
— Мэйв, — говорю я, голос с оттенком пренебрежения, — я знаю, чего хочу. Я остаюсь.
Я заканчиваю звонок и убираю телефон. Давление в воздухе остается, нарушая мое спокойствие.
Я отхожу от стола, пытаясь стряхнуть предупреждения Мэйв. Запертая дверь притягивает меня обратно — ее тонкая трещина обещает тайны, имеющие решающее значение для моих прав. Мои пальцы покалывают, когда я снова касаюсь шва. Я уверена: этот дом хранит ответы, которые нужны мне, чтобы по-настоящему унаследовать его, и никакие юридические неприятности меня не остановят.
Я иду по коридору ратуши, шаги эхом отдаются. В отличие от безопасности поместья Хейл, здесь все жужжит и мерцает — гудят механизмы. Мое сердце ускоряется, когда я прохожу мимо каждой двери. Где-то здесь есть дело, которое объяснит загадочное молчание города вокруг меня, моей фамилии и того, почему особняк по ночам кажется живым.
На ресепшене я глубоко вдыхаю, в животе узлы. Сотрудница не поднимает глаз, ее лицо — маска безразличия. Я останавливаю свои барабанящие по стойке пальцы.
— Заархивированные документы на право собственности на поместье Хейл, — говорю я, голос ровнее, чем мои дрожащие ребра. — Мне нужно их посмотреть.
Она не поднимает глаз.
— Имя? — ручка замирает.
Я сглатываю.
— Элара Хейл.
Имя падает между нами, как камень в стоячую воду. Ее пальцы замирают. Лампы жужжат. Проходят секунды. Ее глаза наконец встречаются с моими, изучая меня.
Ее глаза скользят к моему имени в бланке, затем обратно к моему лицу. Что-то мелькает в ее выражении, едва заметный изгиб рта вниз, легкая морщинка, собирающая ее лоб.
— Еще одна Хейл, — бормочет она, дважды постукивая ручкой. — И что именно, по-вашему, вы найдете в этих старых записях?
Я сжимаю челюсть.
— Записи о собственности помогут прояснить вопросы наследования — они нужны мне, чтобы доказать мое право остаться.
Я постукиваю ногтями по стойке, пока она не поднимает взгляд. Ее рот сжимается, а ноздри раздуваются. Лампы, кажется, тускнеют, а потолок кажется ниже, словно само здание пытается не допустить меня к тому, что принадлежит мне.
Она пододвигает мне бланк.
— Заполните это.
Бумага кажется тяжелой. Я сжимаю ручку, пишу неразборчиво, заполняя каждую графу: имя, дата, причина. Мои пальцы оставляют влажные следы. Каждый ответ становится еще одним барьером на пути к правде.
Я все еще пишу, когда появляется Лайл Гэрроу — его безупречный костюм выдает власть среди этих потрепанных коридоров. Мое сердце падает. Сам городской патриарх. Я слышу вопросы за его политиканской улыбкой.