Страница 152 из 154
И она очень легко согласилась. Сказала просто: «Приду». Я подумал, что смогу ей все рассказать. Ей будет весело. Мне казалось, что Лиза должна «принять мою сторону». Но я понял, что не смогу рассказать ей откровенно некоторые «истинные причины» своих поступков. Или смогу? Но такой откровенностью я, получается, подставлю Хана и окажусь треплом, который жалуется на приятелей своей девушке. Нет, нельзя говорить Лизе, за что я хотел отомстить Хану. А без этого будет непонятно, почему я типа «сдал» своих парней тогда. Проклятые головоломки! Я опять вспомнил, как Баллон с Жустиком отвернулись, когда я окликнул их во дворе.
Не зажигая света, я сидел в кресле, смотрел на городские огни. Где-то пускали фейерверк, просто так, может быть, отмечали чей-то день рождения и он беззвучно лился в небо узкой струей, а там уже распускался лилиями. Звук приходил, когда гасли цветы, и так повторялось несколько раз. Я вспомнил, как мы с приятелями ходили на «дискотеку 80-х», так это, кажется, называлось, или «дискотека 90-х», я точно не запомнил. Это вроде была идея Утяшева, они тогда еще дружили с Ханом. До этого они с Ханом периодически ломились на дискотеки «кому за тридцать», называли их «кому за Зо». Они ломились туда не ради танцев под винтажный музон, а снимать взрослых телок. Считалось, что взрослые тетки, которым за тридцать, они доступные и не ломаются, как девчонки. Вот Хан с Утяшевым и рыскали там, но, похоже, без особого успеха. Хотя вели себя гордо, «обменивались впечатлениями». Косились на нас победно. С этих дискотек их часто гоняли и билеты не хотели им продавать.
Приемная мать Утяшева работала администратором в этом дворце культуры, поэтому он пообещал нас всех провести «на шару», то есть даром. Даже Баллон с Жустиком «подписались». Ну и я тоже пошел.
Под потолком вертелся стеклянный шар, половина женщин была в леопардовых лосинах, а мужики сосали водку из грелок, спрятанных под рубашками. На экране какой-то волосатый «за-дрот», как назвал его Хан, пел гнусавым голосом, что он «маленький, ниже стремени». Все скакали. Мужики тянули водку через трубочки от капельниц.
Мы пока жались в углу.
– Ну и че вы не танцуете? – спросили мы у «бывалых».
– Ждем, когда они побольше выпьют.
Женщины танцевали со стаканчиками колы, которую они приносили из буфета, а мужики им туда нацеживали водку из своих грелок.
«Музыка-а на-ас связала… Пенсией на-ашей ста-ала…» Под эту байду все особенно оживились, запрыгали – наверно, когда-то она была хитом. Утяшев скомандовал: «Пора!» – и мы, как волки, ринулись из темноты.
Все растворились в пестроте. Танцевать было несложно, просто делаешь руками как паровоз и топчешься на месте. Так плясали все солидные мужики с грелками. Женщины делали сложнее, они виляли леопардовыми бедрами и встряхивали своими залакированными в платиновую стекловату прическами. Маслянистые тени с блестками окружали их глаза. Один грелочник лихо скакал, вскидывая ноги и хлопая в ладоши под коленями. Дама в розовой блузке с тонкими бретельками на полных плечах, качая бедрами, закидывалась корпусом назад, вертя перед собой руками. Я слышал, как звенят нанизанные на ее запястья бесчисленные колечки тоненьких браслетов.
«Всем уговорам твержу я ответ… Нас не разлу́чат, нет»
[28]
[Строки из песни «Музыка нас связала» группы «Мираж». Авторы – А. Литягин, В. Соколов. – Прим. автора.]
. Я особенно запомнил это «не разлу́чат». Мелькнул в толпе носатый профиль Утяшева, с хмурой целеустремленностью топтавшегося вокруг высокой, кольцами завитой брюнетки в джинсах. Меня взяла под руку одна леопардовая блондинка и пропела: «Ты чей такой, сынуля?» На другой день все врали о своих похождениях и назначенных свиданиях. Спрашивали меня, куда я слинял так рано. «Домой поехал, что там делать? Отстой», – отвечал я. Я ведь год назад еще никому не обещал говорить правду.
Мы что? Станем такими же? Подумал я и не поверил, вспоминая эту дискотеку.
Шопенгауэр утверждал, что в самой полной гармонии можно находиться только с самим собою, не с другом и даже не с возлюбленной, ибо различие индивидуальности и настроения всякий раз производит некоторый диссонанс. Мир сердца и глубокое спокойствие духа возможны только в уединении. Да, но как я обрадовался, когда услышал звонок Лизы. Чуть не запнулся, подбегая к двери. На пороге стоял Хан, придерживая совершенно пьяного Алмаса. Я «потерял дар речи». Зато Алмас был очень разговорчив, но из его слов ничего нельзя было понять. Он что-то лопотал, смеялся, выкрикивал и таращил бессмысленные глаза. А когда Хан дотащил его до кровати, мгновенно вырубился.
– Сходили в кино, – сказал Хан.
– Где он так ухрюкался-то?
– В буфете.
– Так он сегодня, что ли, в тюрьму не поедет?
Хан посмотрел на меня как на идиота.
– Пусть у тебя до утра отоспится, я его завтра заберу.
– Нет, нет, я не могу. Ко мне гости должны прийти!
– Ну а куда мне его сейчас девать? – сказал Хан.
– Нет! – повторил я. – Не мое дело, он твой брат.
– Да ты его одеялом накроешь, его и не заметит никто, он тихо спит, как младенец. Вот этим хотя бы можно?
Он взял большое покрывало с вышитым виноградом, всадником, пропастью, мостом, замком – целый гобелен. Не помню, откуда оно у нас. Было с детства. Наверное, чей-то подарок, уже порядком поистершийся, с торчащими нитками из физиономии всадника. Выходило, что джигит с кошачьими усами. При переезде в этот гобелен заворачивали зеркало.
Тут в дверь позвонили.
– Бери укрывай! – сказал я и побежал открывать Лизе.
– Добрый вечер!
Я отступил на шаг. Сразу узнал эти волчьи глаза, залысины и зачесанные назад тонкие, как бы мокрые волосы. А он сделал шаг вперед, и теперь я уже не смог бы закрыть дверь. Он сам плавно прикрыл ее за собой, язычок замка щелкнул.
* * *
– Так. Хорошо. Нарисуй мне конкретно, кто и где стоял в момент преступления.
Анна Павловна протягивает мне через стол листок. Я не совсем понимаю, зачем ей все это нужно. Что именно она хочет еще понять, после того как я все уже рассказал. Хочет поймать меня на лжи?
– Вы мне не верите? – я спрашиваю это без обиды.
– Ну почему не верю, просто хочу кое-что уточнить.
Я рисую. Вот так, комната прямоугольная, вот тут окно, здесь диван. Левой рукой неудобно рисовать, а правой больно.
– Может быть, это и не имеет значения для следствия, – говорю я, – но вы можете навести справки.
– О чем?
– Обо мне, – я поднимаю глаза.
– Мы уже навели, – кивает она.