Страница 10 из 13
9
9
После финального большого сбора винограда дни стали другими. По утрам Вера монтировала фильм на веранде, пока Лев с дедом возились в цехе, потом шла к ним, и они втроём молча стояли у чанов, слушая, как шипит сусло. Лев показал ей, как топят шапку: деревянным веслом, плавно, от края к центру, чтобы кожица снова ушла в сок. Ей нравилось смотреть на него и любоваться тем, как сосредоточенно он работает и слушать его рассказы про виноделие.
Черновой файл с фильмом на ноутбуке назывался «Дед_виноград_черновик_3». Хотя настоящее имя ему Вера придумала еще в тот вечер на берегу моря.
Каждую ночь она спала у Льва. Утром между ними уже не было неловкости: они просыпались, пили чай с травами и шли заниматься каждый своим делом. Как-то незаметно Вера стала своей в этом доме: знала что где лежит на кухне, ловко накрывала завтрак на всю семью, хихикала над редкими, но емкими шутками деда Арсена.
Разговор случился за ужином, как бы между делом.
— У меня билет в Москву на двадцатое, — сказала Вера, нарезая помидор. — Продюсер хочет показ в конце октября.
— Что ж, — сказал Лев. — Отвезу тебя в аэропорт.
Она подняла голову. Он спокойно жевал хлеб.
— И всё?
— А что ещё?
— Ты что, ничего не скажешь?
— О чём?
— О том, что я уезжаю.
— Ты же едешь работать. — Он пожал плечами. — Это нормально.
— Тебе всё равно? — сказала она, и сама услышала, как голос становится выше. — Ты месяц… мы… я… а ты такой просто «отвезу в аэропорт»? Ты вообще что-нибудь чувствуешь?
Лев отложил хлеб.
— Мне не всё равно, — сказал он тихо. — Мне очень не всё равно. Но я не буду просить тебя остаться, хотя ты можешь, если хочешь.
— Почему?
— Потому что тогда ты выберешь между мной, этим местом и целой своей жизнью. Ты же приехала сюда на нуле, Вера, всего две недели как нормально спишь, перестала беситься от каждой мелочи. Но это пройдёт. Отдохнёшь, наберёшься сил, и тебе станет тут тесно. Потянет обратно. — Он замолчал, потёр шею. — А тут что? Да, тут неплохо, но я же знаю. Бабочки в животе улягутся, и ты будешь сидеть в селе и считать дни до отъезда. Скажу «останься», и ты останешься на эмоциях, а потом возненавидишь меня за то, что я тебя уговорил. Не хочу так. Решай, когда отдохнёшь и будешь смотреть на всё трезво. Даже если выберешь не меня, я приму это решение. Мне будет паршиво, но я переживу.
Вере вдруг стало нечем дышать, в глазах стояли слезы.
— Ты прав, — сказала она. — Но это невыносимо.
Она ушла вниз, к морю, в темноту. Стояла на камне, и ветер бил ей в лицо, ледяной и злой. Волосы летели в глаза, футболка липла к телу, море клокотало у ног так, что не слышно было собственных мыслей. Днём море было синим, на закате цвета вина, ночью чёрным. Она долго смотрела в его темноту. Думала про Москву: про квартиру, где всегда не хватало времени на то, чтобы просто посидеть; про рабочие чаты, в которых она была «Вера Сергеевна»; про ежедневник, который она так хотела выкинуть или даже сжечь. И про фильм, который она наконец снимала с интересом и хотела показать всем тот маленький счастливый мир, где она оказалась.
Когда она вернулась во двор, свет в его окне ещё горел. Но она не стала заходить и пошла спать к себе.