Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 227 из 231

Городской парк отдыха во время войны был самым безлюдным местом – там нечего было искать и ловить, поэтому люди в нем не появлялись. Мы же с братом ходили туда сначала, чтобы тырить кассеты в видеопрокате, а потом у нас появилась другая забава – покоцанные лодки-карусели, катаясь на которых, мы пытались сломать заглушку-предохранитель наверху и сделать «солнышко». И вот когда мы уже подошли к этому аттракциону, откуда-то прибежал Вазген и начал умолять, чтобы я пошел с ним и показал, куда прилетел его Додо. Делать было нечего, нужно было дальше дурить малыша, поэтому мы прогулялись до ресторана «Ско». Там мы внимательно осмотрели деревья, а листья на них, как сейчас помню, были разноцветные, поэтому за любой веткой Вазгену чудился его попугай. Так его и не найдя, мы пошли обратно к каруселям, и по пути Геворг-ахперь сунул Вазгену в руки несколько порнокассет, которые он, после отцовского случая с тесаком, тайно носил с собой. Подошли к лодке. Мы с братом забрались на ее края, Вазген положил кассеты и продолжил озираться по сторонам в поисках Додо. Мы потихоньку раскачали лодку и уже через минуту остервенело били балками по заглушке. В какой-то момент этот предохранитель расшатался, и мы стали сильнее качать. Вазген спросил снизу, не видно ли нам с верхотуры его попугая. Его глупый вопрос нас еще больше раздухарил. Мы заорали «Че-э-э!» («Нет!»), и, когда уже почти разломали предохранитель и должны были сделать оборот в 360 градусов, я, находясь в дикой эйфории, крикнул: «Поберегись!» – и через мгновение увидел, как внизу Вазген, услышав мой клич, нагнулся, чтобы поднять вверенные ему Геворгом-ахперем видеокассеты. И тут острие края лодки, на котором стоял мой брат, врезалось Вазгену под подбородок, подняло его на самый верх, его тело в воздухе попало под дно, а на обратном ходу – между лодочным днищем и подложкой. Нас с ужасной силой тряхнуло так, что я стукнулся лбом о балку, соединяющую лодку с верхней перекладиной, а Геворг-ахперь и вовсе вылетел с качелей. Еще через секунду мы увидели, что все в крови, а тело Вазгена в разрезанном виде лежит под лодкой. Мне стало дурно, я побежал к зданию видеопроката, сел и начал глубоко и часто дышать. Потом заметил, что Геворг-ахперь быстрым шагом, прихватив с собой кассеты, идет в сторону бомбоубежища. Я его окликнул, прибежал к нему и спросил: «Что будем делать?» – «А что мы должны делать? Мы пойдем и все расскажем папе». И тут я упал на землю, схватил обеими руками ногу брата и стал просить: «Пожалуйста, не надо, мы ведь убили его, нас ведь тоже убьют!» – «Папа тоже убил человека, и ничего ему за это не сделали. Надо будет, тоже уйдем в партизаны, и нас потом позовут обратно!» – «Нет, пожалуйста, не надо никому ничего рассказывать!» – продолжал орать я, и слезы рекой текли по лицу. Брат же, волоча меня по земле, продолжал: «А что ты скажешь его родителям?» – «Буду молчать! Если они узнают об этом, они будут несчастными! А когда люди несчастные, они ведут себя неправильно!» – нес я бред, переиначивая все. «Как ты себе это представляешь?! Что мы сделаем?!» – орал на меня младший брат, а я отвечал: «Ничего не сделаем, мы просто будем молчать». – «Молчать – значит врать!» – «Моя душа в состоянии вынести это вранье!» – ответил я на этот раз словами Горгома-папы. Брат остановился, посмотрел на меня сверху вниз, а я продолжал бубнить: «Пожалуйста, ну пожалуйста, давай никому ничего не скажем! Ну пожалуйста, умоляю тебя!» – «И что, твоя душа вынесет это вранье?» – «Да, вынесет!» – «И твоя душа вынесет вранье, которое будет на моей душе?» Всей глубины вопроса я так и не понял, но все равно сказал: «Да, вынесет! Только давай никому ничего не говорить!» Геворг-ахперь сел рядом со мной и сказал: «Мы никому ничего не скажем, но если кто-то у нас спросит, то отвечать будешь ты! И если что, я сам тогда буду считать, что Вазгена убил ты. Идет?» – «Да, хорошо, я его убил, не сдавай меня!»

Мы вернулись в бомбоубежище, сожгли окровавленную одежду, быстро умылись и спрятались в нашей комнате. Нас обоих трясло, казалось, что в любую секунду отец Вазгена или его мама ворвутся к нам в комнату и скажут: «Вы убили моего сына!» Так прошло несколько часов, потом началась шумиха, все ходили по коридору и спрашивали друг друга: «Вазгена не видели? Не знаете, где Вазген?» Геворг-ахперь каждые пять минут издевательски задавал мне один и тот же вопрос: «Ну что, все еще выносит твоя душа это вранье?! Нормально выносишь, все отлично?» – а я сидел, закрыв лицо руками, и молил Бога: «Господи, пожалуйста, устрой сейчас бомбежку и пусть одна из бомб упадет на эти лодочные карусели и все сотрет! Пожалуйста, Боже, пошли нам бомбы, пусть все разрушит, пусть ракета прямо на карусели упадет!» Сначала прибежала мама Вазгена, осмотрела нашу комнату, спросила, не видели ли мы ее сына. Геворг-ахперь, ничего не говоря, посмотрел на меня, я покачал головой: «Нет, не видели». Она, ничего не сказав, выбежала прочь, а брат еще раз сказал зло: «А ничего душа твоя выносит», но я ему не ответил, иначе бы сорвался, поэтому продолжил просить у Бога послать массированную атаку.

Вечером бомбежка действительно началась, и Бела-мама пришла нас обнять, как она это всегда делала. Подозревая неладное, она спросила, почему мы так трясемся. Я тогда соврал еще раз: «Наш дом снесло, и я хочу уехать из Капана!» Геворг-ахперь, понимая, что мое желание уехать продиктовано тем, что я хочу скрыться от всех из-за смерти Вазгена, возразил: «Мы с отцом уезжать не хотим. А у Гарика просто на душе много всего, чего он вынести не может». К счастью, Бела-мама обратила внимание не на слова Геворга-ахперя, а на мои, найдя во мне единомышленника, готового ее поддержать. Вечером пришел Горгом-папа, и мать снова завела разговор об отъезде. Это было спасением для меня, нас уже было два на два, двое – за уехать, двое – за остаться. И главное: никто не говорил о Вазгене еще день, потом еще один, за это время я успокоился и, когда меня еще несколько раз его родители спросили, не видел ли их сына, я, будучи уверенным, что душа моя теперь вынесет все, отвечал надменно: «Не знаю, может, попугая своего ищет».