Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 225 из 231

Глава 57

Неправильное решение лучше, чем нерешительность

15 августа 1992 года мы всем бомбоубежищем отпраздновали с неведомыми доселе бананами день рождения Белы-мамы. Ей исполнилось 33 года, и каждый принес кто что. Кто-то вытащил откуда-то дорогущие золотые столовые приборы, которые после ужина подарил маме. Кто-то не пожалел единственного оставшегося у него в селе барашка. Кто-то принес старое платье Chanel, которое тут же было перешито под именинницу. Сама мама из скромности до сих пор отказывается говорить, почему люди к ней так хорошо относились и сделали ей настоящий день рождения, но ее подруга Лариса поделилась со мной мыслью: «Твой отец иногда напивался в дикие слюни и садился поговорить со мной о твоей маме. Он многое говорил – что она прекрасна, например, а он ее не заслуживает. Но в этих его пьяных бреднях была одна важная мысль: он говорил, что в твоей маме есть "серьезная женственность". Сама я до конца так и не поняла, что Горгом имеет в виду, но, думаю, что это такая основательная и отзывчивая включенность в жизнь семьи, подружек и остального окружения, но при этом сохранение дистанции, когда она никого не впускала в свою. Твоя мама была именно серьезно женственной. Она, например, слышала, что кто-то ищет зимние вещи, и помогала им тайно. Эти люди ведь, как все армяне, не могли напрямую попросить о помощи. Тогда твоя мама узнавала, что требуется нуждающимся людям и у кого есть такие вещи. Так она, не унижая никого, не ущемляя ничьей гордости, помогала всем вокруг. В этом и была ее гениальность, именно это твой отец, думаю, и называл "серьезной женственностью" – что она как бы не вмешивается напрямую ни во что, но при этом всем помогает».

И той же ночью случилось то, чего так сильно не хотел мой отец и чего так сильно желала моя мать: снаряд установки «Град» разнес в пух и прах всю левую часть первого подъезда дома, где у нас была квартира. Это произошло ночью, и первыми руины здания увидели мы с Горгомом-папой, когда вышли искать раненых. Когда отец посветил фонариком, я увидел развороченную птичью клетку и вспомнил о семилетнем Вазгене, который, живя в бомбоубежище, ныл, что его попугай Додо остался дома. И тут я сказал отцу, что Вазгена никто не сможет утешить. Горгом-папа, не показывая грусти, попросил, чтобы я, когда вернемся в бомбоубежище, первым подошел к Вазгену и сказал, что мы видели, как его Додо улетел в сторону Хуступа. Я как мог пытался отмазаться, чтобы не общаться с Вазгеном, потому что он был нытиком и трусом, но отец приказал: «Сделай все, чтобы он не заплакал, и попытайся его развлечь. Он семилетний дурачок, покажи какую-нибудь веселую игру, так он сразу забудет о своем попугае».

Когда мы вернулись в бомбоубежище, Горгом-папа пошел поговорить с Белой-мамой, а меня направил за шторку, где обитала семья наших соседей, так что я не присутствовал при разговоре родителей. Но Геворг-ахперь потом рассказал, что то, каким образом был разрушен дом, стало предметом долгих дискуссий между ними. Дело в том, что бомба, конечно, попала в наше здание, и здесь правда была на стороне Белы-мамы, потребовавшей собрать вещички и, как Горгом-папа обещал, уехать в Москву. Но правда была и на стороне Горгома-папы, настаивавшего на том, что бомба снесла здание аккурат по стене, за которой находилась наша квартира, и единственным ущербом, который нам был нанесен, стала дверь, которую выбило ударной волной, а соседскую коробку с хрусталем выбросило к нам в прихожую, так что обещание свое он не нарушил: дом, да, разрушен, но квартира наша цела. Сказав это твердым голосом, он оставил рыдающую мать с моим младшим братом и вышел в коридор, где мы с ним опять столкнулись.

Сам я, пока родители разговаривали, убеждал Вазгена, что с его попугаем все в порядке. Я думал, что зайду к нему и скажу, как Горгом-папа и просил, что его Додо жив-здоров и улетел к Хуступу, но Вазген просто так меня не отпустил – полез с расспросами, быстро ли он улетел, не попала ли в него другая бомба, пока он летел, взял ли он с собой какой-то еды в лапках, «потому что сам он еду себе добывать не умеет». Понимая, что лучше соврать, я сказал даже больше: что Додо летел в сторону Хуступа, но потом, видимо, подумав, что еду в горах он себе не добудет, свернул и полетел в сторону универсама, рядом с рестораном «Ско», где его накормили. И когда я уже выходил из его комнаты, Вазген попросил меня в следующий раз, когда я выйду в город, взять его с собой, чтобы он поискал своего Додо, «потому что он так много ест, что в ресторане скоро кончится еда». Понимая, что и так соврал больше нужного, я пообещал ему это и вышел в коридор, где встретился с Горгомом-папой.

«Соврал? – спросил меня отец, и я кивнул. – Вот и я соврал, – грустно сказал он, крепко обнял меня и добавил еще на ухо: – Вынесет твоя душа это вранье?» Я продолжал кивать уже ему в плечо. В слезах и смеховой истерике отец успел добавить: «Непонятно, как теперь с такой душой готовить яичницу». Пока нас обоих трясло, вышел Геворг-ахперь, который обнял уже нас обоих и тут же спросил: «А мы что, правда уедем из Капана?» Тогда отец посадил меня на одно колено, а брата – на другое и спросил нас: «А вы хотите, чтобы мы уехали?» Геворг-ахперь тут же выпалил: «Нет, я никуда уезжать не хочу», и тогда они посмотрели на меня. Я растерялся и поэтому спросил: «А как мама хочет?» – на что отец ответил: «Какая разница, что хочет мама, сам ты как хочешь?» Понимая, что вопрос задан с подвохом, ведь отец впервые обратился ко мне как к мужчине, я задумался: раз оба мужика в нашей семье уже решили никуда не уезжать, то, если я скажу, что хочу уехать, это будет решением девочки. Поэтому я сказал, что тоже не хочу никуда уезжать, но и не хочу, чтобы мама себя плохо чувствовала. Горгом-папа снова нас крепко обнял и сказал: «Бомба в одно место два раза не падает, а ваша мама, обещаю, будет счастлива», – он нас обнял, и я почувствовал, что теперь-то мы сила и что отец не держит на нас злости за недавний инцидент. Он сам, как будто бы прочитав мои мысли, сказал: «И простите меня, что я неделю назад хотел вам отрезать руки».