Страница 224 из 231
В себя я пришел уже в нашей комнате на втором уровне бомбоубежища, где Бела-мама сидела рядом со мной. И зарыдал, уверяя ее, что я убивать не хотел, что Армине сама попросила и что невозможно жить без швабры на небесах. Бела-мама как могла меня утешала, говорила, что я не виноват, что она лежала там, куда люди ложатся, чтобы умереть спокойно, что медсестры отвлеклись, поэтому не заметили меня, а я Армине даже помог, но рассказывать об этом никому не нужно. «Вон, Горгом-папа был против насильника, а его за это осудили, а ты помог человеку – и тебе могут сказать, что ты неправ. Когда люди в истерике, они всех винят, а про благородные вещи нужно рассказывать, когда все спокойны и сыты».
С этого дня я стал всего бояться и еще сильнее заикаться, поэтому Бела-мама не отходила от меня ни на шаг, вдалбливая обычные человеческие истины, из которых запомнилась больше всего одна: «Тот, кто ведет себя неправильно, скорее всего, несчастен». Эта фраза для меня стала символом жизни, она подходила подо все: «папа пьет – он несчастен», «Армине покончила с собой – она была несчастна», «Геворг-ахперь мучает слепых – он несчастен», «Ско бросил Жасмен – он несчастен». Все в моем почти десятилетнем мозгу сходилось в одну эту точку, я был зомбирован этой идеей, я думал, что всех можно за все простить, потому что они несчастны.
Как-то я спросил маму, правда ли, что, если ты несчастен, тебе многое простительно. «Если твое несчастье не делает несчастным других, то да, – ответила Бела-мама и достала из-под пианино пачку писем, перевязанных резинкой. – Вот это – просто несчастные люди». Это были письма со всех концов света – из Сан-Франциско и Нью-Йорка, Парижа и Лондона, Болгарии и Норвегии, Тель-Авива и Дубаи – любовные, написанные моей матери от воздыхателей, которые – кто уехав до войны, кто во время – писали, что любят ее с младенчества (с детского сада, с села, со школы, тыры-пыры) и готовы помочь, спасти ее и жениться на ней. Некоторые из них писали, что готовы усыновить меня и Геворга-ахперя, кто-то писал, что ему даже больше и детей не нужно, нас с братом достаточно, а кто-то – мать категорически отказывается кого-то из них называть по имени – предлагал кучу денег, безопасность, дом, машины, лишь бы уснуть с ней рядом, лишь бы потом забыть ее.
Об этом я уже сам прочитал, когда через несколько дней прибежал в квартиру за ними. Только когда мы приехали в Москву, а я закончил университет, мама рассказала, что в те времена многие приезжали из разных городов мира в бомбоубежище, но она посылала их в мягкой форме куда подальше, а некоторые даже нарывались на Горгома-папу. «Твой отец – мой первый и единственный мужчина. Я, конечно, много глупостей наговорила в жизни и что-то даже глупое могла сделать, шла против принципов, нарушала закон, но это правило я никогда не нарушала: нельзя предавать любимых». – «А иначе что?» – «А иначе будешь несчастен».