Страница 5 из 40
– Не путай меня с собой, меня не выгнать запросто, как никудышного бродяжку. Я здесь как дома, меня везде знают и любят. – Чтобы доказать свои слова, он встал и подошел к столу, где сидела торговка, поцеловал ей руку и что-то прошептал на ухо, затем вскользь оббежал и другие столы, немного задержавшись у стола красивой еврейки.
– Рашелика меня спросила, – сказал он, вернувшись на свое место, – как такой утонченный человек, как я, сын знатного боярина, может общаться с подобными заурядными людьми? Она была возмущена. Я попросил не принимать это близко к сердцу, сказал только, что этот бедный капризный старик был когда-то высокопоставленным вельможей, но теперь совсем раскис, а второй – просто еще ребенок.
Пашадиа ничего не ответил. Я последовал его примеру, впрочем, не стал скрывать своего восхищения тому количеству людей, с кем был знаком Пиргу.
Людей всякого рода и всякого сословия, со многими, словом – со всеми вокруг. Кого только он не знал и во что только не влезал: в запертые жилища испуганных и трепещущих торговцев, через затворенные врата полных богатства еврейских домов, похожих на крепости, в ветхие гнезда запаршивевшей знати! Везде Горикэ принимали с распростертыми объятиями, хоть и не всегда через парадную дверь. Остается только удивляться, почему он ни у кого не вызывал отвращения и страха, почему никто не видел, как где-то глубоко внутри этой мелкой ползающей, ухмыляющейся и лебезящей шавки коварная зависть кормила и натравливала на всех грязного лютого зверя, движимого злобой и ненавистью, будто служившего самой судьбе орудием разрушения и уничтожения. Впрочем, сам этот мерзкий человечек не стеснялся в этом признаваться, гордясь поступками, за которые по закону его должны были бы упечь в тюрьму или психушку.
Еще со школьной скамьи он стал водить своих друзей к порочным женщинам. Для подобных дел он обладал неиссякаемой дьявольской фантазией. Пиргу превратил подстрекательство к распутству, которому он отдавал всего себя, в некое подобие своего служения. Искушенный в маклерстве и сводничестве, он стал виновником краха нескольких избалованных юнцов и падения многих женщин; по его милости известные имена были запятнаны бесчестием. Почти ни одна скверна не обходилась без его участия, и зачастую движущей силой была его жестокая и ненасытная потребность глумиться, ради которой он не останавливался ни перед чем: вынюхивание, клевета, сплетни, склоки, доносы, угрозы придать гласности доверенные ему или раскрытые им тайны, анонимные записки – всё это казалось ему в равной мере приемлемым, и каждый способ выбирался в зависимости от ситуации. Рождался вопрос: что же еще должен был совершить Горе Пиргу, чтобы его наконец признали плохим парнем?
Он был чрезвычайно польщен тем, что привлек наше внимание, и с удовольствием принялся рассказывать одну из последних историй некой госпожи Мурсэ. Однако его речь была прервана уходом Рашелики. Грациозной походкой она направилась в сторону нашего столика; неподалеку, в гардеробе, была оставлена ее накидка. Пиргу тут же вскочил, намереваясь помочь ей. Рашелика была как никогда ослепительна в своей пугающей гармонии. Неожиданно в моей голове возник образ черного тропического цветка, полного и яда, и меда, источающего дурманящий теплый аромат, который с головокружительной страстью разливался вокруг при каждом ее движением. Однако вблизи, при всей своей красоте, она источала что-то отталкивающее. В ней чувствовалось нечто большее, чем в других женщинах: первозданная Ева, иноземка, непримиримая врагиня, несущая как искушение, так и смерть. Ее спокойный взгляд скользнул по нашей компании и неожиданно вспыхнул, столкнувшись со взглядом Пашадиа.
За ней следовал какой-то сутулый юноша, пылающий нездоровым румянцем, его глубоко посаженные глаза излучали болезненный блеск. Было заметно, как его мучил сухой кашель. В улыбке, с которой он прощался с Пиргу, сквозила боль расставания навсегда.
– Это Мишу, – прошептал Пиргу. – Он уже одной ногой в могиле, покидает нас. Она и этого сгубила. Двоих за три года, не считая тех, кого она искромсала походя. Браво ей, потрясающая дама, честное слово! – И обращаясь к Пашадиа: – Послушай, а ты хотел с ней роман закрутить, думаешь, хватит силенок? Ответь, пожалуйста, чтоб я знал, я замолвлю за тебя словечко, это даже в моих интересах. – Вместо ответа Пашадиа взял бокал и выпил содержимое до последней капли.
– Уж если на то пошло, чего ты раздумываешь? – не унимался Пиргу. – Всё равно ты на ладан уже дышишь. Думаешь, люди не знают, что ты давно уже только на лакрице и маджуне
[8]
[Наркотическое средство, название которого произошло от турецкой сладости.]
держишься? Ты уже последние деньки доживаешь, постарайся хоть умереть счастливым…
Внезапно по всему трактиру прокатилось какое-то волнение. Многие вскочили из-за столов и бросились к выходу. На улице звучал набат, проезжали пожарные машины. Официант, который нас обслуживал, сказал, что ничего серьезного не произошло: загорелся чердак возле церкви квартала Старого двора, но его потушили до прибытия пожарных. Среди посетителей, многие из которых владели или арендовали дома поблизости, возникло сильное беспокойство, они волновались, как бы огонь, столь опасный на этих узких улочках с плотно стоящими домами, не перекинулся и на их жилища.
Зашла речь о Старом дворе, который без своей церкви с зеленым куполом растворился бы в небытие, и даже название его было бы забыто. С присущим ему красноречием Пашадиа поделился с нами знаниями о жилищах старых правителей. На первый взгляд, в них не было ничего выдающегося. Как и весь город, Старый двор горел и неоднократно перестраивался и, должно быть, занимал обширную территорию, поскольку остатки сводчатых фундаментов находились по всему кварталу, например под трактиром, где мы сидели. Представить себе, каким некогда был Старый двор, было несложно: по большей части он походил на монастырь со множеством корпусов, чтобы вместить всю челядь и толпу цыган, он был беспорядочным, лишенным стиля, с какими-то пристройками, заплатами, в своей уродливости достойный лишь служить декорацией для всей той мерзкой жизни правящей клики, слепленной из всякой чужеродной швали, обильно сдобренной цыганской кровью.