Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 6 из 40

Я спросил его, не следует ли искать причину отсутствия у нас величественных и прочных строений, таких, как мы видим на Западе, в неустойчивой власти господарей и страхе перед вторжениями? Благородное стремление к строительству не было чуждо некоторым нашим воеводам. Брынковяну, например, воздвиг в своих обширных владениях богатые дворы. Он ответил мне, что нет; любовь к прекрасному – одна из привилегий народов высоких кровей, к которым нас нельзя причислить, – наш народ ничего не дал цивилизации. Затем он обрушился на Брынковяну и, сорвав с него господарскую куку

[9]

[Головной убор молдавских и валахских князей, украшенный страусовыми перьями.]

, шлем принца Священной Римской империи, корону венгерского комита и русский орден Святого апостола Андрея Первозванного, в нескольких чертах изобразил его нам как плутоватого булибашу, торгаша и прислужника, словом – рабскую душу. Безусловно, он тоже был заражен лихорадкой строительства, садового искусства и украшательства, охватившей сильных мира сего той эпохи. И тем не менее, что же осталось от столь богатого горемыки, который правил в эпоху бурного расцвета барокко? Что он оставил после себя: колонны в монастыре Хорезу, парадное крыльцо во дворце Могошоая, замок Потлоги, что еще?.. – и такими затертыми никчемными отбросами мы еще смеем хвастаться? Нужно уже раз и навсегда покончить с этими историями, потому что это позор!

Эта пламенная речь не была для нас неожиданностью. Оценивая и осуждая всё румынское с непоколебимой суровостью, Пашадиа часто впадал в остервенение. Неусыпная ненависть, тлевшая в нем, разгоралась яростно, во всю силу, охватывая его, словно пламя, и срываясь, как самум. Поскольку нельзя было ни на йоту подвергать сомнению сказанное им, я счел излишним вставать на защиту прошлого, тому сказочному призраку, которому мое перо вальдшнепа посвятило чудесный иконостас, над которыми я в юности трудился с почти набожным усердием. В этом, однако, не было нужды, поскольку сам Пашадиа несколько отступил от своего сурового мнения.

– Впрочем, довольно странно, что их вклад в искусство менее значим, нежели в историческую память. Этим скромным руинам я не могу отказать в очаровании. Даже перед самыми незначительными развалинами мое воображение обретает крылья, я чувствую глубокое волнение.

– Я тебя понимаю, – сказал ему Пиргу, – потому что и ты сам – развалина, почтенная рухлядь, и отнюдь не из тех, кто хорошо сохранился.

Прозвучало смешно.

Так мы и проводили время. Уже почти месяц, как Культ Кома объединял нас за обедом или ужином. Но истинное удовольствие мы находили в разговорах, в беседах, охватывающих только красивые и приятные вещи: путешествия, искусство, литературу, историю; особенно историю – плывущую в безмятежности академических славословий, откуда ее низвергали в грязь шутки Пиргу. Было печально смотреть, как в своей неподготовленности этот враг печатного слова оставался чужд обсуждаемых тем. И напротив, в Пантази Пашадиа встретил ясный ум, вооруженный и свободный дух. Я боялся упустить какое-нибудь слово из их светлого обмена мнениями и знаниями, и одно то, что у меня остались записи, которые я старательно хранил, утешает меня, даже если я не восстановлю всё утраченное во время войны имущество.

К моему большому сожалению, в тот вечер мы были вынуждены разойтись достаточно рано: Пашадиа к полуночи отправлялся в горы.

– С нетерпением буду ждать, – сказал он, – дня своего возвращения, чтобы мы снова встретились, в этот раз у меня. – И, обращаясь к Пиргу: – Устроим и небольшую партию в покер. Поучишься играть, не так ли?

Внезапно Пиргу охватила невыносимая ярость. Облегчение он почувствовал только после того, как взахлеб изрыгнул поток ругательств, переходя от грубой брани возницы к сквернословию торговки и проклятиям уличной девки. Мы узнали, что перед обедом, в игорном доме, Пашадиа жестоко обыграл Пиргу, за одну крупную партию ободрал его как липку. Пиргу проиграл двадцать пять наполеондоров и еще столько же остался должен.

Чтобы успокоить его, Пантази спросил, нужны ли ему деньги. Пиргу гордо ответил, что не нуждается, и мы еще больше удивились, когда увидели, как он достает из конверта стопку сотенных. Он играл всю ночь в частном доме Арнотянов у железной дороги и обогатился. Пашадиа потребовал свой долг.

– А вот нет уж! – сказал Пиргу.

Пантази расплатился, распределив щедрые чаевые между официантами и лэутарами, и мы вышли из трактира. Но крытый экипаж, ожидавший Пашадиа в узком переулке перед трактиром, не смог тронуться с места из-за кучи людей, которые, смеясь и крича, устремились в нашу сторону. В центре этой толпы, вопя как зверь, женщина отбивалась от трех настойчивых городовых, которые с трудом удерживали ее. Когда она практически упала нам на руки, мы все четверо сделали шаг назад.

Старая, дряблая, с непокрытой головой, вся в лохмотьях, с одной босой ногой, в своем яростном безумии эта женщина казалась порождением ада. Пьяная вусмерть, она была в полном бессилии. Это вызывало неистовую радость у толпы зевак, бродяжек и бездельников, которые, сопровождая ее, кричали: «Пена! Пена Коркодуша!»

Я вдруг заметил, что Пантази вздрогнул и побледнел. При виде нас женщина неожиданно впала в слепую ярость. То, что нам довелось услышать, заставило бы содрогнуться самое безбожное сердце. Даже Пиргу какое-то время пребывал в недоумении.

– Слушай внимательно и запоминай, – прошептал ему Пашадиа, – у тебя есть шанс восполнить пробелы в своем домашнем образовании.

Городовые увели пьяную женщину. Пантази заговорил с маленькой девочкой, которая, улыбаясь, устремляла неотрывно свой живой и гордый взгляд в сторону этой печальной картины человеческого ничтожества. Он спросил ее, знает ли она, кто такая эта несчастная старуха, которая теперь растянулась посреди моста, как медведь, и не хотела вставать.

– Это Пена Коркодуша, – ответила девочка. – Она снова напилась. Когда трезвая, она нормальная, но если выпьет, становится неприятной.

Пантази незаметно что-то сунул девочке в руку и продолжил расспрашивать ее. Мы узнали от нее, что старуха жила возле Старого двора, продавала свечи в церкви и помогала на рынке. Основным ее занятием было обмывание покойников. Когда-то она даже лежала в сумасшедшем доме.

С большим трудом городовым удалось поднять Пену. Встав на ноги и увидев нас, она вновь ощетинилась, готовясь возобновить свое дружелюбное приветствие, но ее толкнули, и голос утонул в бормотании.