Страница 4 из 40
Он встречал меня в своем кабинете, месте покоя и уединения, закрытом от внешнего мира. В этой комнате, обитой сукном, с рисунком, напоминавшим поверхность чаги, со встроенными по периметру, наглухо запертыми шкафами, с окнами, плотно завешенными шторами, мы провели с хозяином столько незабываемых часов за дружеской беседой. Глубокая и захватывающая, сдержанная и мастерски выстроенная, без лишних слов, отступлений и излишеств, она затягивала мощным неводом, поражала, увлекала, очаровывала. В молодости Пашадиа был не только мастером пера, но и прекрасным живописцем. Он прочел несчетное количество книг. Историю он знал как никто другой, именно эта наука усовершенствовала в нем врожденный дар безошибочно судить о людях. Многим находившимся тогда на вершине успеха он предсказал близкое, печальное падение. Никогда не забуду, как зловеще мерцали его глаза, когда он произносил эти предсказания. Пашадиа Мэгуряну! Его симпатию ко мне я воспринимал как милость Божию и горжусь тем, что был доверенным лицом этого великого бунтаря, столь непоколебимого, несгибаемого и мужественного. Из всех недостатков, которых свет находил в нем, я не мог признать лишь один – непростительную дружбу с Горе Пиргу.
Горе Пиргу, или, как его еще называли, Горикэ, был редкостной дрянью, равного которой не было. Плоские шутки этого дерзкого фигляра создали ему репутацию умного парня, к которой добавилась, неведомо почему, репутация годного парня, хотя годным он был только на всякие скверны. Этот шут имел душу мошенника и негодяя. С детства испорченный до мозга костей, плут, мошенник, заядлый игрок в бабки и орлянку, прихвостень, водивший дружбу со всеми сводниками и шулерами, он был Вениамином
[7]
[Аллюзия на библейского персонажа Вениамина, любимого сына Иакова.]
кафе «Казес» и Херувимом борделей. Мне было противно наблюдать за этой сухой и мрачной личностью, которая испытывала болезненное влечение ко всему низменному и грязному. В Пиргу жила страсть к цыганской разгульной жизни, что и у нас когда-то, с любовными историями на окраинах, кутежами в монастырях, непристойными песнями, мерзостями и похабщиной. Карточные игры, служившие ему ремеслом, и венерические болезни, истощившие его организм прежде времени, – вот единственное, о чем он мог говорить, строя на этом весь свой юмор, очаровывая тех, кто находил прелесть в его примитивности. И всё же другого спутника Пашадиа себе не нашел, хотя открыто презирал Пиргу, оскорбляя и безжалостно унижая его при каждом удобном случае.
– Полюбуйся-ка, – бросил он мне, – не дай своему соседу наложить на себя руки! Видишь? Он того и гляди нож проглотит.
И действительно, Горикэ в каком-то неистовом остервенении выскребывал ножом заливное из стерляди, густо обваливал его в майонезе и тем же ножом заталкивал кусок глубоко в рот. Я сделал вид, что ничего не вижу и не слышу. Пантази наклонился, делая вид, что ищет что-то под столом.
– Правила элементарного воспитания, – продолжил Пашадиа, – гласят: нельзя вонзать нож в овощи или рыбу, вилку – в брынзу, и ни в коем случае нельзя заносить нож в рот. Но сии наставления писаны для людей утонченных, сыновей знати, а не для мужланов и сброда. Учить тебя хорошим манерам – это равно предложить свинье выпить из фляги!
Для Пиргу, мнившего себя непревзойденным знатоком высшего света, не могло быть оскорбления более болезненного. Однако он мгновенно оправился и, ожегши Пашадиа надменным взглядом, пообещал изничтожить его.
– Избавь меня от этой твоей чепухи, – рявкнул он, – иначе следующий ход – за мной. У тебя уже старческий маразм…
Чтобы разрядить обстановку, Пантази приказал откупорить шампанское, которое, по обычаю наших застолий, подавали в больших бокалах. Пиргу позволил налить себе лишь на палец, поверх чего добавил почти литр легкой минеральной воды. Из всех четверых он был единственным, кого не прельщал алкоголь, можно сказать, что он больше даже делал вид, что пьет, заполняя свой желудок шприцем с голубой газировкой. Тем не менее случалось иногда видеть Пиргу пьяным уже с утра, и когда он был подшофе, вытворял такие глупости, после которых совершенно непонятно, как ему только хватало совести и смелости показываться людям на глаза.
Произнеся тост в честь нашего дорогого Пантази, мы с наслаждением отпили освежающего напитка. Пиргу лишь пригубил и поморщился.
– Шампанское без женщин, – проворчал он, – не стоит и гроша.
Однако женщины были решительно и навсегда исключены из наших застолий. Все попытки Горикэ добиться позволения пригласить пару подруг оказались тщетными. Пантази был бы рад согласиться, но Пашадиа оставался непреклонным. Мы ограничивались тем, что бросали короткие плутоватые взгляды на дам, сидящих за соседними столиками, которые обычно в ответ строили лукавые глазки.
Затуманенным и мрачным взглядом Пашадиа раздевал пышнотелую еврейку, сидевшую чуть поодаль прямо перед ним. Я присоединился к этому благочестивому делу, зная, что никак не огорчу этим своего уважаемого друга. В очевидном осознании своей чудесной восточной красоты, находящейся в полном расцвете, с матовой, словно из воска, кожей, бархатными глазами, горевшими холодным пламенем между шелковых ресниц, она оставалась неподвижной, равнодушной, полной безграничной надменности избранного народа, как и ее прабабки, когда их волокли, обнаженных, на невольничьи рынки или, позже, на дыбы Торквемады. Она сидела, закинув ногу на ногу, приподняв до колен свое платье, позволяя увидеть сквозь прозрачность черных чулок белоснежность ее безупречно изогнутых бедер. Когда всё же она решила их прикрыть, сделала она это с неторопливой грацией и без тени смущения. Пиргу тем временем бесстыдным взглядом протирал дыру в пышной расфуфыренной торговке с раскрашенным сурьмой лицом. Он с томной улыбкой, полуприкрытыми глазами поднимал бокал, нежно отпивал, затем жадно облизывал губы. Один лишь Пантази, погруженный в свои мысли, ни на кого не обращал внимания. Его мягкий, мечтательный и печальный взгляд блуждал где-то вдали, пока не остановился на официанте. Он жестом приказал принести нам еще шампанского.
Тем временем Пиргу в своих шутках уже начинал переходить границы дозволенного. Опустошив бокал, он одной рукой подставил его к глазу, имитируя монокль, другой рукой стал посылать воздушные поцелуи торговке, которая заливалась смехом. Пашадиа посоветовал ему успокоиться, чтобы не нажить неприятностей.
– Тебе не совестно будет, когда тебя вышвырнут отсюда вон? – спросил он.
Пиргу посмотрел на него с презрительным сочувствием.