Страница 35 из 40
Так мы познакомились с «барышней» Илинкой Арнотяну. Я знал, что была еще одна дочка, самая младшая, которая с колыбели воспитывалась сестрой майорши – состоятельной бездетной вдовой, живущей в Пьятра-Нямц. Илинка провела шестнадцать лет в неге и покое этого романтического края с таинственными далями. Они, должно быть, напоминали добрым рыцарям, давшим городу название, их милую Швабию. Прозвище Немка, которое Мима дала этой «новой» сестре, подходило ей не только из-за места, где она выросла, но и из-за внешности. Ласковое молдавское солнце пощадило приглушенный блеск ее волос и перламутровую белизну кожи, придававшие образу мистическую красоту. В темноте она, казалось, могла излучать свет. Родители гордились ею больше всего на свете: Эльвира не переставала восхвалять ее красоту, а Майорикэ – ее прилежание. Илинка, безо всякого понукания или наставления, всегда была первой в учебе и готовилась перескочить через два класса. Это было неудивительно, ведь она носила имя мудрой и ученой княжны, прабабушки по линии рода Нягоев, дочери Петрашку Водэ, да и кто ж не знал, что труды одного из Арнотянов, Енэкицы Второго, ознаменовали начало возрождения румынской литературы! Она проводила дни, погруженная в книги, сидя в небрежной позе, тщательно скрывая свои ноги, словно стесняясь их миниатюрности. Лишенная юношеской живости и беззаботности, она избегала смеха и шуток, и в ее строгом взгляде, придававшем суровости детским чертам, читалось неприятие всего, что происходило вокруг.
Я согласился помочь ей повторить несколько предметов, в которых она считала себя слабой. Тем временем, разговаривая с ней на разные темы, я был поражен ее ясным умом, здравым и четким суждением. Однажды, когда я заметил, как редко встречается человек, который учится просто ради удовольствия, она ответила, что делает это с радостью, но по необходимости, исключительно чтобы получить профессию.
– Как, разве вам не суждено быть богатой?
(Было известно, что она была единственной наследницей тети, которая, благодаря солидной пенсии, ежегодно прибавляла свои и без того немалые накопления.)
– Именно так, но богатство, помимо того что его можно лишиться, не служит помехой для профессии, скорее наоборот.
– И вы собираетесь работать под своим именем?
– Почему бы и нет? Работать не стыдно; труд облагораживает.
Именно под своим именем она собиралась стать «учителкой», собственно, тем, кем она и хотела быть, ведь так ее бы больше ценили и уважали. «Уважали» – вот к чему она стремилась больше всего. Она прекрасно понимала, какую силу и привилегии могло дать ей ее фамилия и чем она ей обязана: авторитет имени, по-прежнему живой, проявился еще до того, как она осознала его истинное значение. Ярким примером служил экзамен, где надменный инспектор, пораженный ответами маленькой ученицы Илинки Арнотяну, мгновенно смягчился, едва узнал о ее принадлежности к знаменитому «историческому» роду. Он назвал ее «барышней» и нашел для нее лестные слова, ставя девочку всем в пример. А когда она ходила с тетей к госпоже Елене Куза, жившей по соседству, та почему-то всегда усаживала ее рядом с собой, на почетное место. Ответ Илинка узнала позже: всё потому, что она принадлежала к «настоящим Арнотянам». Да, это великое имя правителей, ученых и ктиторов она должна была носить с достоинством; достаточно было и того, что сестры уже успели запятнать его. Ах, эти сестры! Их можно было бы пожалеть, но жалость не мешала ей сурово осуждать их: почему они не сдерживались, как она, почему не боролись со своей природой? И я узнал, что, несмотря на внешнюю холодность, в этой девушке, похожей на замороженное «птичье молоко», рано заговорила горячая кровь ее бабушки. Терзаемая неистовыми бурями, она познала муки безжалостных ночей, когда хрупкое тело извивалось, сгорая от желания. Илинка страдала, полагая, что сходит с ума, но любое страдание было для нее предпочтительнее бесчестия. Вероятно, осознав, что ее откровенность зашла слишком далеко, она неловко сменила тему и спросила, верю ли я в ее успех на обоих экзаменах. Я же, сохраняя привычное хладнокровие, ответил, что у нее нет шансов: до первого экзамена она должна выйти замуж, а до второго – уехать из страны.
Всё было уже предрешено. В тот момент, когда Пантази увидел ее и был так поражен сходством с прежней Вандой, давняя страсть вновь охватила его. Эта любовь, единственная в своем роде, не развивалась постепенно, не росла и не созревала, она вспыхнула внезапно, как разрушающая всё вокруг стихия. Пантази даже не пытался сопротивляться этой любви, позволяя себе погрузиться как можно глубже, до самого дна, находя удовольствие в самоистязании и страдании. Все его мысли были заняты ею, он говорил только о ней, просил меня рассказывать всё, даже плохое, лишь бы это было о ней. И пил. Хотя и не больше обычного, ведь увеличить количество спиртного было уже практически невозможно. Но теперь он напивался до полного беспамятства, и раза два мне приходилось помогать ему добраться домой. Я даже потакал его желанию и сопровождал, когда он ночью крадучись ходил вокруг дома Арнотянов. Дрожа всем телом, он подходил к окну комнаты, где спала его возлюбленная. Но то, что он хотел сказать ей, чудесные и хорошо продуманные слова, часто трогательные, он говорил мне, ее же саму он избегал, а когда оказывался с ней рядом, смущался, бормотал что-то невнятное и убегал, боясь даже смотреть на нее. Но поскольку свою тайну он доверил только мне, в непрерывной суматохе дома Арнотянов всё это оставалось незамеченным. И, несомненно, дело бы не зашло дальше, если бы, побуждаемый чистейшей дружбой к обоим и убежденный, что делаю им величайшее благо, я не вознамерился их поженить.