Страница 34 из 40
Это была отлаженная театральная постановка. Едва завидев друг друга, мы принимались изображать крайнюю спешку. Он задавал мне вопрос, куда и зачем я держу путь, и ответ всегда был один: «К Арнотянам, истинным Арнотянам».
Он сердился: «Вот как банный лист, ей-богу! Привязался – не отлепишь! Vous devenez agaçant avec vos Arnoteanos
[34]
[Вы становитесь невыносимым со своими Арнотянами (франц.).]
; етить твою… Voyons, il faut être sérieux
[35]
[Полноте, давайте будем серьезными (франц.).]
». Помимо исконно румынских ругательств (впрочем, вошедших в привычку, от которой он не стремился избавляться), говорил он со мной только по-французски и как можно громче, чтобы все слышали. Когда мы были с ним на улице и если я видел, что к нам приближается незнакомая мне дама, я тотчас переходил на другую сторону, а если я ее знал, то сворачивал в переулки, куда-нибудь во двор. Он же, уступая ей дорогу, кричал во все горло: «Regardez, mon cher, quelle jolie femme, comme elle est jolie, elle est jolie comme tout!»
[36]
[Посмотрите, мой дорогой, какая красивая женщина, как она красива, она красива до невозможности! (франц.)]
Как только дама удалялась, я возвращался. Он встречал меня с возмущенным видом: «Mais, mon pauvre ami, ne soyez pas idiot; vous êtes bête comme vos pieds!»
[37]
[Но, мой бедный друг, ты глуп как пробка, ну не будь идиотом! (франц.)]
Оставляя меня, Пиргу шел вперед, широко расставляя ноги, потом через несколько шагов останавливался, надевал монокль, делал вид, что измеряет что-то кончиком трости вверху на доме, затем поворачивался ко мне, пыхтя и пожимая плечами, произносил: «Mais voyons, voyons!»
[38]
[Ну, полноте! (франц.)]
Далее следовала неотъемлемая прогулка по лавкам, чтобы поторговаться за мебель для дома, который он собирался построить в румынском стиле, затем – на блошиный рынок, за иконами. Он скупал все иконы, которые ему попадались там на глаза; за несколько дней стена комнаты в отеле на Каля Викторией, куда он переехал, была покрыта сверху донизу искаженными, иссохшими образами Пресвятой Богородицы и святых. Среди них особенно запомнился святой Харалампий – смуглый, со свирепым взглядом, попирающий ногами окованную цепями чуму. Но это было еще не всё! Если бы я питал к нему хоть малейшую привязанность, меня бы, несомненно, охватило беспокойство… Ибо произошло нечто поистине поразительное: Пиргу начал покупать книги! Встретив его однажды с четырьмя великолепно переплетенными томами под мышкой, я испытал подлинное изумление, разглядев на обложках имя Монтеня.
– Что это на тебя нашло? С чего ты вдруг Монтеня купил?! – воскликнул я.
– Ну, – сказал он мне с трогательной улыбкой, – Монтень всё же мил, у него есть свои достоинства.
Так он высказывался на всех дискуссиях в кругу своих новых друзей – известных адвокатов или университетских профессоров, людей перспективных и с будущим. Старых же своих товарищей по ремеслу он больше не замечал, делая вид, что не знает их, поэтому для меня было несравненным развлечением ходить в заведение, где к полуночи Пиргу заказывал изысканные закуски, ведь там, собравшись c определенными целями вокруг столов, роились все бухарестские подонки и деграданты.
– Кто это там, брат? – спрашивали они друг друга.
– Это англичанин, – заключали они, – можете его даже обругать, он не поймет.
И его оскорбляли: и со стороны входных дверей, и из-за столбов, и из-под столов слышалось: «Горе, Горикэ!» А он, равнодушный, как будто речь шла вовсе не о нем, зажигал дорогие сигареты, ел и пил – причем с тем бóльшим аппетитом, если всё это было на чужие деньги. Хоть Пиргу и хвастался бессрочными пригласительными в два престижных клуба города, он предпочитал старое, хорошо знакомое ему месте. Там он купался в лучах собственной значимости, выставляя напоказ богатство (все деньги он всегда носил при себе) и язвительно подтрунивая, демонстрировал свое превосходство над Пашадиа, с которым как раз был в ссоре. В этой игре постоянных насмешек Пашадиа однажды выиграл у него приличную сумму. Вместо того чтобы красиво уйти к своим влиятельным знакомым, будущим министрам, и послушать их интеллектуальные беседы об Анри Бергсоне и Гаагской конференции, Пиргу, раззадоренный ледяным равнодушием Пашадиа и насмешками окружающих, упрямо решил отыграться. В пылу азарта, потеряв контроль над собой, он сыграл необдуманно и проиграл… проиграл всё свое состояние. К рассвету Пашадиа, забрав большую долю выигрыша, удалился, оставив Пиргу на милость остальных игроков, чтобы те вытряхнули из него последние крохи. Когда утром он вошел к себе, вывернутый наизнанку, еще более опустошенный, чем его собственные карманы, он вдруг вспомнил о святом Харалампии. В порыве гнева, обвинив святого во всех неудачах, Горикэ сорвал с крючка образ и выбросил в окно, выходившее во внутренний двор гостиницы. Возможно, кто-то счел чудом – явление с неба иконы в наш грешный век. Не знаю… Но случилось другое, нечто, к чему, признаюсь, я не был готов и от чего даже ощутил смешанное чувство зависти и досады. Мне было трудно представить, что такой убогий человек может иметь столь крепкие нервы. Не позднее следующего вечера, примирившись с Пашадиа (если не с самой судьбой), в отличном настроении, Горикэ вновь появился у Арнотянов, готовый к очередной схватке.
Как-то раз, придя туда днем, мы с Пантази наткнулись на молодую, совершенно незнакомую нам девушку. Она стояла, уперев босую ногу в стул, и, тихонько напевая, штопала чулок. При нашем появлении она подняла голову и залилась стыдливым румянцем. И тогда я увидел, как сделавшийся вдруг бледным, словно смерть, Пантази прижал руку к груди и прошептал: «Боже мой, как она похожа!»