Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 33 из 40

То было маленькое создание, напоминавшее мне бледный и длинный стебель сельдерея, выросший в темноте на песчаной почве, – немая девочка. Немая, потому что была глухой? Но в таком случае она обладала неким иным чувством, компенсирующим отсутствие слуха, поскольку малейший шорох заставлял ее встревоженно оборачиваться. Она поразительно походила на ту маленькую, хрупкую, с вытянутой фигуркой прусскую принцессу, которая, запечатленная в воске, улыбается из своего стеклянного шкафа за дверью в Монбижу, в Берлине: то же бескровное лицо старушки, те же острые черты, те же злые глаза. Не привыкшая к общению и дичащаяся людей, она убегала и пряталась при малейшей попытке прикоснуться к ней. Я спросил Пиргу, что случилось с этой девочкой, он ответил, что, вероятно, подобно Лоту, Майорикэ – должно быть, по пьяни – сделал ее с одной из собственных дочерей. Не заходя столь далеко в предположениях, я, однако, и сам допустил мысль, что, по всей вероятности, правнучка и прабабушка оказались под одной крышей. Вскоре после отъезда старухи и девочка перестала показываться на глаза.

Несмотря на всё почтение, которым я пользовался в доме Арнотянов, я не был освобожден от мзды в виде некоего «натурального оброка», коим обязан был одаривать Миму. Посему я прибегал ко всяким уловкам, порой самым бесхитростным, шитым белыми нитками, лишь бы получить отсрочку. Но однажды днем, когда мы остались наедине, я вдруг осознал: всё, я пропал, меня прижали к стенке.

Она пригласила меня к себе в комнату, где, будто собираясь принять ванну, сняла с себя всё немногое, что на ней было. Я ожидал, что она заставит меня последовать ее примеру, но она ограничилась тем, что мимоходом спросила, хороша ли она собой. И быстро, с ловкостью собрала волосы в прическу, украсив их штрихами белого и красного, облачилась в наряд с головы до пят. Я не мог поверить, что та запустившая себя неряха, которая была только что, – это та же самая ухоженная куколка, которую я через четверть часа поведу под руку по улице. Дома она выглядела неряшливо: грязная сорочка на голое тело, юбка, разодранная в клочья, войлочные тапки на босу ногу. Но когда выходила в город – что случалось довольно редко, – она была красиво одета, немного по-мальчишески, всегда в чистых перчатках, в сияющих лакированных туфлях на идеально натянутых чулках, и непременно в экипаже, в лучшем экипаже, какой только можно было отыскать.

На этот раз она отправилась со мной на прогулку пешком, выбирая явно окольные пути. Мы шли неспешно, беседуя по дороге. По сути, говорила только она, произнося что-то путаное, бессвязное и расплывчатое, перескакивая с одной темы на другую, так и не сказав за всё время ничего путного. Наш путь привел нас к дому Пашадиа, в вечерней полутьме его внутреннее освещение казалось чем-то фантастическим. Мима долго смотрела на дом, подробно расспрашивала о расположении комнат, о мебели, слугах, задавая мне множество вопросов, смысл которых я понял только тогда, когда произнесла последний, совершенно ошеломляющий: мог ли я когда-либо подумать, что она станет моей тетей? Она явно вознамерилась покорить Пашадиа, он был нужен ей, она хотела выйти за него замуж…

…будь мы уже тогда друзьями, я бы прямо сказал ей, чтобы она оставила эту затею. Я знал Пашадиа так же хорошо, как и Пантази. Последний был свирепым снобом, погрязшим в самых что ни на есть детских предрассудках, а другой в решающий момент оказывался таким же хитрым дельцом, как его дядя, контрабандист и ростовщик, и таким же суровым бюрократом, как его ученый отец. Нет, Пашадиа ни за что бы не пошел на такой шаг, ведь Мима была ему совершенно не по душе, он находил ее скучной и утомительной. Его привлекала Тита – ее характер был ему ближе. Она и сама напоминала одну из тех упрямых, яростных хищных птиц, что, даже смертельно раненные, со сломанными крыльями, собирают последние силы, чтобы наброситься на побеждающего врага. Поначалу я разделял мнение Пашадиа о Миме, но вскоре счел его несправедливым: то была сложная по своей природе, больная, смятенная душа, с запятнанной репутацией, возможно, даже еще более злая и опасная, чем ее изображала Масинка, но при этом приятная, невероятно притягательная, пленительная и сладкая, точно запретный плод, гибкая и живая, как пламя или морская волна. Ее душа металась между глубоким отчаянием и безудержным весельем, и когда казалось, что она окончательно сломлена, в ней вдруг вспыхивало нечто возвышенное и свободное. Ее внешность тоже была изменчивой: она представала то изможденной и бледной, с потухшим взглядом, то вдруг румяной и свежей, с расправленными плечами, влажным блеском губ и сияющими глазами. И даже ее изъян лишь придавал ей очарования. Она оставалась вечно желанной, но никто не мог обладать ею – подобно Сильфидам, дочерям воздуха, и Иелям, живущим в озерах, коих смертным не дано обнять. Ах! Не так уж дорого заплатили те два несчастных – один честью, другой жизнью – за счастье ее узнать…

…и она настойчиво просила моей поддержки, чтобы довести свой замысел до конца.

Я пообещал приложить все усилия, но одновременно предупредил, что решающее влияние на Пашадиа имею вовсе не я, а Пиргу. Я заметил, как Мима брезгливо сморщила носик под синей вуалью с бусинками… Я знал, что между ней и Горе произошло нечто, оставившее обоих крайне недовольными друг другом. На людях они вели себя как лучшие друзья: при встрече она принималась танцевать перед ним, напевая: «Приятель Горе – красавéц-удалéц и верхом, и пешком!», а он, прижав руку к сердцу, кланяясь, величал ее: «Госпожа, ваше величество, ваша светлость», говорил ей, что расстилает пред ней ковры, продает себя в вечное рабство, подтверждая это купчей, как у османов. За спиной же она обзывала его пройдохой и подонком, желая ему сгнить в доме для умалишенных или на каторге, он же поносил ее с яростью, называя вонючкой, чучелом, потаскухой, и молил Бога не покалечить его ноги, пока он не станцует хотя бы разок на ее могиле.

– Что ж, – ответила Мима, – в конце концов, мне придется поладить и с Пиргу.

На тот момент сделать это было непросто, поскольку Горе Пиргу перестал появляться у Арнотянов. Он самым счастливым образом решил вопрос со своей долей наследства, продав ее за цену почти вдвое выше, чем ожидал, какому-то своему родственнику, и благодаря этому в его жизни начались серьезные перемены. Он вступил в упаднический период, что, впрочем, можно было сказать и обо мне, который раньше старательно избегал его образа жизни, а теперь пошел по его стопам.