Страница 32 из 40
К чему эти страхи, дурачина? По моему глубокому убеждению, чем раньше это случится, тем лучше для тебя. Ты честно старался беречься – что ж, прощай, тревога: эту заразу дважды не подхватывают. И ты наконец расслабишься, отпустишь себя! Знаю, ты мне сейчас другое толковать будешь, но это же выход. Неужто ты хочешь отказаться от самых сладостных моментов из-за этих пустяков? Чего тебе еще ждать от этой жизни!
– Ты совершенно прав, – согласился я. – До свидания.
– Куда ты так спешишь, тебя Масинка ждет?
– Давай обсудим позже, сейчас я ищу Пашадиа и Пантази.
Я не лукавил: уже три дня я ничего о них не слышал. Что до Пашадиа – тут не было ничего удивительного, он вполне мог уехать в горы; но Пантази?
– Ну, если хочешь их найти, – сказал Пиргу, – тогда пойдем со мной.
– Куда?
– Вот тебе на! Ты еще спрашиваешь? К Арнотянам, к истинным Арнотянам.
Меня поразило именно то, что не кто иной, как сам Пантази, так упорно жаждал туда вернуться. Что могло его привлекать? Об игре не было и речи – он не был игроком, да и будь он им, эти мелкие ставки ничего не значили бы при его баснословном состоянии. Женщины? Но за те девять месяцев, что мы дружили и жили так близко друг от друга, я не слышал ни о каких его связях, даже о мимолетном капризе. И когда однажды речь зашла о тех куклах, что, по слухам, заменяют морякам жен в долгих плаваньях, и меня заверили, что эта гнусная молва вовсе не сказка: их покупают или делают на заказ, да еще с намеренным сходством, причем голландские – самые дорогие, приближенные к совершенному воплощению естественного существа, – я невольно подумал: а не скрывает ли и он в одном из своих вместительных сундуков, что загромождают его спальню, подобную куклу, которая могла бы быть точной копией его неверной незабвенной Ванды. И если не женщины, то что же еще побуждало его украшать жилище первыми весенними цветами, что появлялись в Бухаресте, оставляя их затем увядать в одиночестве? Цель этого обольстительного наряда, в который облачался сам фатум, чтобы достичь своей цели, осталась для меня непостижимой.
Но я, признаться, должен бы быть ему бесконечно благодарен. Всей моей жизни, сколь бы долгой она ни была, оказалось недостаточно, чтобы постичь ту бездну низости, на которую способна человеческая душа. Это стало для меня очевидным за те пять недель, что я провел у Арнотянов. Их жилище с открытыми нараспашку дверьми в любое время и всем подряд представляло собой причудливую смесь хозяйского дома и постоялого двора, игорного дома, борделя и сумасшедшей больницы. То было пристанище самых порочных и распущенных представителей общества: игроков и заядлых кутил, бродяг, отступников и опустившихся людей, оставленных ни с чем, томящихся по полноте бытия, но чурающихся тяжкого бремени труда, готовых на всё, чтобы удовлетворить свои прихоти, тех, кто имел деньги, от которых веяло тайной и сомнительным прошлым. Там ошивались бездомные и изгои, одни из них уже отсидели в тюрьме, другие были на пути туда. Среди посетителей этого дома были и женщины, еще более отталкивающие: старухи – плесневелые дамы, застывшие за зеленым столом, сонливые и сварливые, дрожащими руками ухватившиеся за деньги и карты, молодые – разведенки, по крайней мере единожды, и уже изъеденные абортами и болезнями, выслеживающие добычу, но в то же время остерегающиеся обмана. В воздухе между мужчинами и женщинами витали всякого рода зыбкие вожделения и чаяния, раздоры и неприязнь. Прогорклая бледная дымка порока нависла над убогой обстановкой – всё, что просматривалось при липком свете, просачивавшемся сквозь розовые бумажные плиссированные абажуры, было не только уродливым и низкосортным, но и выцветшим, пятнистым от сырости, пыльным, закопченным, изъеденным жучками или молью, скудным, искалеченным, сколотым, порванным, вразнотык, – и эта нищета раздражала Пашадиа и злила даже больше, чем сам хозяин дома – майоришка, который, стоило гостю оказаться в его стенах, сводил того с ума генеалогией Арнотянов. Он превозносил их над Брынковяну, хотя исторически первый из Арнотянов начинал карьеру слугой у Брынковяну, прежде чем получить боярский титул. Бедный Майорикэ даже в этом деле умудрился выставить себя дураком. А ведь ему ничего не стоило козырять древним безупречным валашским родом своей матери – родом, чья чистота крови была неоспорима вплоть до середины пятнадцатого века, состоявшим из великих банов, которые роднились лишь с воеводами. Однозначно – глупец, но благородный: не промотай его родители всё состояние, он бы сейчас купался в роскоши, владел несметными богатствами и жил припеваючи. Тогда бы, естественно, и должность у него была бы не ниже королевского адъютанта, и стал бы вице-президентом Жокей-клуба. Но, увы, судьба распорядилась иначе! Несмотря на нынешнее положение, он не высказывал ни сожаления, ни упрека, в нем не чувствовалось зависти. Скрывая (и это было очевидно) боль о своем утраченном доме, он с дерзким презрением отвергал людскую жалость, сострадание, насмешки. Он, несомненно, обладал добрым нравом и милосердием, однако его жена превосходила его в добросердечности. Будучи польской дворянкой, гордящейся своим гербом Леливы, она была чрезвычайно сострадательна. Любое страдание вызывало у нее слезы, и она готова была поделиться последним – будь то кусок хлеба или одежда. Если беспристрастно взвесить их поступки, как добрые, так и дурные, – ни один из них не заслуживал той участи, что им выпала.
С некоторой опаской я отправился в дом семьи Арнотянов, чувствуя, что там придают чрезмерную значительность моей персоне, далеко превосходящую мои реальные способности. Подозрение, что всему виной стала некая лживая история, выдуманная обо мне Горикой Пиргу, подтвердилось: он, как выяснилось, распустил слух, будто Пашадиа приходится мне дядей, а Пантази – крестным отцом, и оба питают ко мне глубокое уважение. Только этим можно было объяснить столь восторженный прием. Меня буквально засыпали вниманием, ведь с момента нашего появления в их доме золотом заструились воды Пактола. Хозяева были так заняты, что майор даже не заметил, что его мать снова увезли в Молдову. Не знаю, как вышло, что мне так и не довелось ее увидеть, и это вызывало у меня досаду. Впрочем, меня ждал очередной сюрприз. Там обитало еще одно создание, столь же странное, однако довольно юное.