Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 31 из 40

Выйдя во двор, я смог убедиться, что у Арнотянов даже сам дом, где они жили, казался каким-то до странности ненормальным. К старому квадратному одноэтажному телу строения сзади было пристроено узкое, вытянутое вбок двухэтажное крыло, оставшееся неоштукатуренным, с ветхой, открытой террасой, которая опоясывала его сверху от одного конца до другого и выходила к своеобразной башне из досок, залатанной жестью, где находилась лестница. Это строение, которое днем осталось бы незамеченным, под лунным светом приобретало что-то таинственное, и я было остановился, чтобы рассмотреть его, как вдруг вздрогнул от ужаса. Оттуда доносился протяжный зловещий лай, переходящий в вой, непохожий на собачий.

– Опять привезли старуху, – сказала Масинка, – это мать майора. Бедняжка, всё никак не смилостивится Бог над ней, не приберет к себе.

Уже никто и не помнит, когда она потеряла рассудок. И хотя бы уже оставили ее в покое, не таскали бы туда-сюда. Ее дочь, богатая княгиня Канта из Молдовы, сводная сестра майора, то отдавала ее ему на попечение, то забирала обратно – зачем? – остается загадкой. Княгиня, судя по всему, и сама-то не была в ладах с головой… со своими музыкантами. Майорчик только и ждал, чтобы ему досталась мать в качестве подарка. Он бы и акафисты отслужил, и не потому что скучал – он знать ее не знал, – но ему на несколько месяцев перепадало немного деньжат – платила княгиня, а несчастная не была обузой: места много она не занимала, присматривать за ней не нужно было, вреда никому не причиняла, ничего не делала, не произносила ни слова и не двигалась, сидела сгорбившись, как пугало, в углу, на краю кровати. Лишь только в лунные ночи, даже если она не видела луны сквозь задернутые плотно шторы, она спускалась, ползала на четвереньках и лаяла – тот лай я и услышал тогда. Многое отдал бы, чтобы только не видеть это… чудовище.

Жива была еще Султана Негояну, некогда блиставшая, а ныне забытая, но существовавшая, казалось, в ином обличье, словно порожденном неким проклятьем, обреченная пережить ту славную амазонку, которой за несколько лет удалось – а тогда это было совсем непросто – поразить своей роскошью еще не объединенные княжества. Я был знаком с ее прошлым, она приглашала меня разгадать тайну своей тревожной улыбки на портретах. Это бурное прошлое принесло бесчестье великому роду, единственной и последней представительницей которого она являлась. Я погрузился в ее историю, будто знал, что мне представится возможность написать о ней. Она воспитывалась в Женеве и Париже, откуда вернулась на родину в шестнадцать лет с манерами и привычками, вызывавшими перешептывания и пересуды. Ее внушительное приданое заставило великого ворника Барбу Арнотяну закрыть на всё глаза и попросить ее руки. Это был бурный и короткий брак; еще не оправившись после рождения мальчика, ставшего впоследствии «майорчиком», она сбежала с каким-то ухажером в Молдову. Подобно славному Бухаресту, ее восхищали Яссы, где она неустанно кружилась на балах или гордо проносилась верхом на коне в окружении стайки поклонников. Чтобы уговорить покинутого мужа расторгнуть брак, она подарила ему два поместья, а затем вышла замуж за бывшего великого логофета Иордаки Канта, носившего титул русского князя, неудачливого кандидата на молдавский престол. Этот союз продлился еще меньше прежнего: жизнь с ревнивым и сварливым мужем в диком уединении дворца в Пандине, затерянного среди старых лесов на берегу Прута, не могла казаться очаровательной для непоседливой Султаны, которая сразу после рождения дочери Пульхерии тайно и без мысли о возвращении сбежала обратно в Бухарест. Ценой двух других поместий она вновь обрела свободу, которую с тех пор более не желала терять. И она стала жить! По-царски расточая богатство и свое тело. В разрушительной ярости безумия, она позволяла вторгаться в него и, будучи ненасытной, оскверняла его даже сторожевыми псами. Ограничусь лишь тем, что позволю себе отметить соответствие между этой страстью и ее не столь уж редким безумием, которое не замедлило проявиться. Одним осенним утром 1857 года ее нашли блуждающей, с распущенными волосами, нагой в парке Херэстрэу, на берегу озера. Ах да, вынужден признать: сказав, что если мне нужен сюжет для романа, то следовало бы обратиться к настоящим, «истинным» Арнотянам, Пиргу не обманул меня.

Пиргу был первым, кого я встретил после того вечера. Когда я проходил по бульвару королевы Елизаветы возле иллюзиона Эфория, он неожиданно, преграждая мне путь, возник передо мной и протянул руки, сложив их одна над другой, тыльной стороной вверх, медленно шевеля оттопыренными большими пальцами.

– С почином, добро пожаловать в наш омут, пескарик! – сказал он, изогнувшись в шутовском поклоне. – Теперь ты наш. Пытаешься, значит, удачно молоки скинуть. Ну-ну! На какую же ты удочку Масинку подцепил! Видать, лесочка шелковая да конопляным маслицем смазана. И как ловко! Ай да негодник – строишь из себя петушка невинного, а на самом деле котяра ты еще тот! Но тебе многому предстоит поучиться, молод ты, а чтоб угодить мартышкам, нужно быть свиньей толстокожей. И главное, не пали напрасно угли, а то перегоришь. Как только почувствуешь запах убытка, толкай осла дальше. Знаешь поговорку: «Было бы болото, а лягушки найдутся»? Но если видишь, что осел хвост свой задрал, – не теряйся, иди вперед в обход, как баран, чтобы потом самому впросак не попасть.

– И это, – ответил я, – благодарность за то, что твоя мечта сбылась и ты лицезрел меня наконец у Арнотянов!

– После того как ты водил меня за нос полгода. И кто в итоге остался в прикупе, я или ваша милость? Слава Богу, когда вы с дамой уехали, набежало старых толстосумов. Пантази, кажется, с самого своего рождения не видывал столько денег. Впрочем, это пустое; у каждого своя фортуна, и твоя лучше всех, ты – везунчик от Бога!

Безразличие, с которым я слушал, ничуть его не смущало.

– Есть некто, кому ты очень приглянулся, кто-то, кому ты всяк не ровня. Уж не знаю, черт ее дери, что она в тебе нашла, но просила, чтобы я устроил встречу с тобой.

Я не проявил интереса, а лишь заверил его, что вовсе не горю желанием пополнять ряды интеллектуалов, злоупотребляющих добротой доктора Нику.

– Э-э! – усмехнулся он. – Напрасно ты себя так бережешь, этого не избежать. Свалится на голову, когда не ждешь, вечером, по дороге домой, а то и вовсе застанет дома, прямо в постели. Разве не должны исполниться слова Писания: «…и сойдет в образе попугая»!