Страница 30 из 40
Особенно старшая, Мима. Та, что не замедлила заставить говорить о себе. Ей было всего-то пятнадцать лет, когда в Галаце, где ее отец служил в гарнизоне, она одновременно свела с ума двух молодых людей, сущих витютней. Постоянно подвергая испытаниям их любовь, одному, единственному сыну состоятельных родителей, она велела украсть у матери драгоценности, а другого, служившего кассиром у одного торговца, подтолкнула к тратам, превышающим его возможности, и, как можно предположить, этот дурак залез в чужую кассу. Дело быстро раскрылось, и сын из хорошей семьи от стыда пустил себе пулю в лоб, а юноша из лавки провел год в тюрьме. Эта история имела печальные последствия для других, не для нее: тонкая ниточка, державшая беднягу Майорикэ на довольствии в армии, наконец-то оборвалась, виновница же оставалась гордой и удовлетворенной своим поступком, поскольку это обеспечило ей внимание мужчин, пусть даже она и не умела извлекать из этого выгоду, а лишь развлекалась. Благие намерения Масинки, призванные наставить девушку на путь истинный, были тщетны: Мима была не из тех казотливых девиц, прошедших древнюю и не утратившую актуальность школу кокетства, что бросают яблоко, а потом убегают прятаться за ивами; для нее очарование медленно падающих, одна за другой, кроме последней, вуалей, поделки из виноградных листьев и эти маленькие игры в подстрекательство и искушение, столь избитые и всё же никогда не подводящие, были лишь чепухой и причудами пьяной индейки. Будучи бойкой и страстной, ей достаточно было одного взгляда мужчины, чтобы закатиться смехом и броситься ему на шею, а если ей попадался кто-то посмелее, кто не убегал в панике, нормальный, спокойный человек, то уже в следующий раз он избегал встречи с ней. Но Масинка легко нашла способ самым приличным образом поведать мне, как, по жестокой насмешке судьбы, эта высокая и хорошо сложенная девушка, даже немного грубоватая, не могла достичь женского совершенства: некий врожденный недостаток исключал возможность здорового и полного союза и, возможно, объяснял ее страстную склонность к противоестественным связям, заставлявшим терять даже ту малую рассудительность, которой она обладала; когда она прикипала к кому-то сердцем, то могла пойти на всё и даже больше: будучи по природе своей скупердяйкой, не гнушалась тратами, катала подругу на извозчике, покупала ей шелковые чулки, флаконы с духами. Прошлым летом с Рашеликой Нахмансон они прощебетали целый месяц и успели прокутить четыре тысячи леев, деньги, украденные у некоего Хараламбеску, когда тот уснул у нее, будучи пьяным. Она сама признавалась: заикнись ей кто-то о позоре, она бы спросила, с чем это едят. Вечером она раздевалась, не зашторив окна; когда в праздник Крещения в дом приходили попы, она встречала их обнаженной. Ну что тут сказать, несмотря на все свои недостатки – сварливость, вспыльчивость, упрямство, глупость и неуклюжесть и вопреки тому, что она всё делала шиворот-навыворот и к тому же была опасна и могла втянуть в неприятности, Мима всё же обладала неким шармом и умела казаться милой девушкой. Чего нельзя было сказать о ее младшей сестре, Тите. Та, будучи ленивой, небрежной и глуповатой, несмотря на свою живость и раскованность, кроме распутства, лжи и злобы, имела с Мимой еще одну общую черту – неряшливость. Ох, трудно представить и еще труднее описать, в каком состоянии они находились! В определенное время, особенно в жару, к ним нельзя было подойти из-за запаха, они замарывали место, где находились. Из-за какой-то детской болезни Тита затормозилась в развитии, а преждевременное развитие глухоты еще больше ожесточило ее и так злобный и несносный нрав. Из-за внешней и внутренней непривлекательности посетители стали ее избегать и нередко жаловаться, что она портит им настроение. Тем не менее клиентам она никогда не отказывала, а вольности себе позволяла только в темноте, на людях же, в обществе, вела себя почти изысканно, чему, конечно, она научилась отнюдь не у тех, кто ее вырастил. Она никогда не позволяла себе развалиться на канапе или вести себя фривольно на людях, от нее никогда не слышали ругани или непристойных выражений, которые позволяла себе ее сестра. Но там, где их непохожесть заходила так далеко, что достигала края пропасти между линиями двух родов, это ощущалось и во внешности, и характере. Расплющенная, расплывшаяся и расхлябанная, Мима явно была склонна к скорой полноте; лицо ее украшали курносый нос и маленькие зеленоватые глаза, спрятавшиеся под прямыми сросшимися бровями, а лоб ее был съеден густыми непослушными каштановыми волосами. Тита же была маленькой, сутулой, с нежными, тонко выточенными кистями и миниатюрными ножками, ее узкие плечи несли голову, словно принадлежавшую ктиторше фанариотской эпохи, украшенную карими раскосыми глазами, крючковатым длинным носом, тонкими поджатыми губками. Но сквозь различия проступало нечто общее: голос, чья красота меня потрясла. У каждой он был свой, уникальный, но одинаково плавный и чистый, струящийся словно песня, нежная и мелодичная, смешанная с ласковым шепотом ветра в кронах деревьев. И, быть может, его чарующая сила пробудила во мне то сострадание, с которым я внимал их печальным историям. В очередной раз я получил наглядное доказательство того, как глубоко укоренился грех в старых, обреченных на вымирание родах. Осознавая собственную никчемность, они не находят в себе сил для радикального, манихейского решения – добровольного ухода, который положил бы конец их греховному существованию. Сколько унижений и сколько боли они могли бы таким образом избежать.
Трогательное прощание с «Материнской душой» не уступало встрече. Со слезами на глазах майорша заверила меня, что такой подруги больше нет и не было в ее жизни. Мне хотелось было сказать ей, что и одной уже достаточно. Но когда Масинка оказалась за порогом, а я еще оставался внутри, кто-то дернул меня сзади за рукав. Это была Мима. Озорно указав в сторону моей спутницы, она быстро сделала средним пальцем очень красноречивый жест и разразилась хохотом.