Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 29 из 40

Речь, конечно, не шла о Майорикэ: Майорикэ был таким болваном! Тем не менее и он не был лишен положительных черт, например стойкости, которую, как ни посмотри, нельзя было не уважать. Бессребреник, по уши в долгах, отвергнутый родней, которая давно перестала с ним общаться, избегаемый приличными людьми, осмеянный и выставленный на посмешище, он оставался невозмутимым, сохранял высокое самомнение, высокопарность, заносчивость. Ему было совершенно наплевать на всё, что не касалось его самого. На жену и дочерей он не обращал ни малейшего внимания, их судьба была ему безразлична. Он мог бы наблюдать без тени сожаления за их гибелью, а потом, не моргнув глазом, носил бы перчатки, сшитые из их кожи. Как достойные своего отца отпрыски, дочери тоже не преминули бы сделать себе сумочки из его прочной, качественно выделанной кожи. Зато жена всё еще страдала по нему, любила его жертвенной любовью, служила ему, как рабыня, потакая всем его прихотям – о, и некоторые были весьма отвратительными! – заботилась о нем, холила и лелеяла, хотя прекрасно знала, что ее «майорчик», как она его называла, захаживает к другим женщинам, женщинам отнюдь не из высшего света, от которых возвращался, не имея в кармане и полушки и порой помятый, исцарапанный, с синяками. По-видимому, в тот день именно это и произошло: он не играл, кривлялся и всё время щурил один глаз, над которым виднелся внушительный синяк. Расположившись к нему спиной, я наблюдал за этим костлявым типом в слегка наклоненное зеркало: он крутился возле игровых столов, слегка пошатываясь, подпрыгивая на каблуках, и его сплющенная голова с морщинистым, как у старого цыгана лицом, то и дело выныривала над плечами картежников. Я смотрел на него, тщетно ища хоть какое-то сходство с кудрявым офицериком, глядевшим с пожелтевшей фотографии на столике, – милым и хрупким, каким он был в то время, когда куафер Кориолан внес его в свой список с пометкой «piccolo ma simpatico»

[33]

[«Маленький, но симпатичный» (итал.).]

. Бесчувственность, надо сказать, мало шла ему на пользу, как, впрочем, и его пухленькой половине – любовь. Еще молодая лицом, бледная, полная, она бодро перемещала среди гостей свою груду дряблого мяса, покачивая обвисшей грудью и полными бедрами, шутила, смеялась, для каждого находила слово и улыбку. Тем не менее я уловил в ней скрытую печаль, которую я поспешил приписать неверности мужа и распутству дочерей. Благодаря Масинке я понял многое из их жизни: Эльвира играла значительную роль в судьбе своих дочерей; что же касается неверности мужа, то, несмотря на всю свою любовь, она тоже не отставала, всегда была «en carte» с Майорикой, даже давала ему фору. И если она и была чем-то недовольна, причину следовало искать в другом. В доме Арнотянов случались дни без хлеба, но никогда – без ссор. И если бы ограничивалось только ссорами, но девушки дрались и ругались вусмерть, швырялись друг в друга всем, что попадалось под руку, царапались, кусались, рвали друг на друге одежду, а потом обе набрасывались на мать и отметеливали уже ее. На крики прибегали соседи или прохожие, чтобы ее спасти. А Майорикэ? Майорикэ, «племенной козлик-производитель» – так нарекли его девушки, – не вмешивался, держался в стороне и только если видел, что дело принимает серьезный оборот, убегал на улицу и своим гнусавым голосом звал «палицыя». Бедняга тоже был бит: однажды, десятого мая, когда он было оделся в военную форму, чтобы пойти на парад, его сверху донизу украсили тефтелями под маринадом. В течение года, пока Арнотяны «арендовали», так сказать, у нее жилище, Масинка не нуждалась в посещении театра и часто недоумевала, как ей реагировать: смеяться или плакать?! Ах, эти девушки были невероятными, даже пугающими.