Страница 26 из 40
– Мало того что я не просто не буду содействовать его назначению, – добавил он, – но и специально позабочусь о том, чтобы воспрепятствовать этому. И это не первый раз, когда я так с ним поступаю. Думаешь, он бы не добился успеха до сих пор, будучи таким пройдохой, разве не очевидно, что он давно бы уже получил пост начальника штаба, префекта, генерального секретаря, депутата. Неужто он не женился бы удачно, если бы я не вставал на его пути? Это, безусловно, самое правильное, что я сделал в жизни, самое честное. Поступить иначе было бы аморально. И кроме того, если бы я позволил ему выдвинуться на какую-нибудь высокую должность, я бы потерял его. Он бы меня покинул, а мне очень трудно обойтись без его услуг.
Увы, чтобы я мог охотиться без страха и не пачкаться в топях порока, мне приходится общаться с этой гиеной, кормить ее, терпеть ее зловоние. Но что тебя побуждает водить знакомство с Пиргу? Вряд ли тебя привлекает его тупая пошлость. Давно хочу обратить твое внимание: ты должен избегать его, он опаснее, чем ты думаешь. Он на всё способен и не из тех людей, кого трусость удержит от преступлений, коих уже много на его совести. Будь осторожен: он решительно настроен против тебя, но, пока не имея возможности что-то предпринять, довольствуется тем, что обливает тебя грязью. На днях он всю ночь провел с Попонелом, высмеивая тебя. Да-да, с Попонелом, которому ты всякий раз, когда он вляпывается куда-то, бросаешься на помощь с той же наивностью, с какой сегодня вечером прибежал ко мне хлопотать за Пиргу.
К тому же я с прискорбием созерцал твою преступную слабость ко всему, что несет на себе печать падения: к людям, отмеченным пороками, к неудачникам, банкротам. Я не смог бы принять этого, даже если бы ты сказал, что всё это делается только из любопытства наблюдателя, для создания «набросков», ибо такой низкопробный товар гроша ломаного не стоит.
Богема – отвратительна, эта дрянная богема убивает, и часто не только в переносном смысле.
Прежде всего я дорожу тобой как человеком, как личностью, и даже больше, чем самой дружбой с тобой. У меня есть некоторые опасения, что ты обидишься за то, что я позволил себе это бестактное порицание всего твоего нынешнего бытия. Однако я охотно возьму свои слова обратно и буду готов публично принести извинения, если заверишь меня, что ты вполне счастлив и что после того, как ты пренебрег собственными интересами, ты не слышишь в себе стоны твоего уязвленного достоинства.
Знаешь, – продолжил он, не дожидаясь моего ответа, – знаешь, сколь шатко, сколь жалко было мое существование долгие годы! Признаешь ли ты, что я имел бы полное право считать себя «мамзером» из Талмуда. Знаешь, как долго – grande mortalis aevi spatium
[30]
[Большая часть человеческой жизни (лат.).]
– мои усилия растворялись в небытии, не принося никакого смысла! Так вот, по тому времени, полному напряжения, смятения, лишений и унижений, я испытываю ностальгию… Тогда я чувствовал себя иначе. Как только гонения прекратились и я неожиданно обрел давно желанное, но уже не ожидаемое положение, тут же возникла пустота и недовольство.
Я никогда не считал себя романтиком, но мое самолюбие было уязвлено тем, что тридцать лет жизни в строгости и испытаниях, тридцать лет самопожертвования, учебы и труда не смогли мне дать того, что мне дали всего несколько ночей, проведенных с влиятельной женой одного важного сановника. Вскоре я пришел к убеждению, что мой головокружительный успех был лишь коварной ловушкой, расставленной судьбой, чтобы показать, как далеко может зайти ее ирония. Всё, чего я так страстно желал когда-то и добился: власть, деньги, почести, – не принесло мне никакого удовлетворения, а лишь раздражало и выводило из себя. Все чувства смешались и притупились: лесть казалась оскорблением, месть ощущалась пресной обыденной суетой. Выбора для меня не было, я должен был проявить стойкость и до конца держаться на своей позиции: либо обманывать себя и тем самым признать моральное банкротство своей жизни, либо действовать более гибко и объявить об отступлении. Эту гибкость я и проявил. И поскольку оставшаяся жизнь обещала быть беспросветной и бесцельной, я решил, что нет смысла дальше бороться с тем злым гением, который с юности приходил искушать меня по вечерам.
Те, кто знал меня, удивлялись, что я не покинул страну. Вспоминается история итальянца, который, приехав в Париж во времена Людовика XIV, был немедленно заключен в Бастилию и забыт там на тридцать пять лет. Когда, в начале Регентства, его наконец нашли, доказали его полную невиновность и даровали свободу, несчастный с грустью спросил, что ему с ней делать, и попросил оставить его в тюрьме. Я был, возможно, его воплощением в нашем мире. Что я мог еще найти? Зачем мне искать чего-то? В мире нет ничего, что бы меня интересовало или приносило отраду, ровным счетом ничего. Даже то, что было мне так дорого – наука, искусство, чтение, письмо, – если я теперь и занимаюсь этим, то лишь чтобы скоротать часы. По правде говоря, я могу сказать, не прибегая к выспренности, что я не живу. Давно уже моя душа дремлет на пороге обители Смерти, ожидая, когда распахнутся врата. Ожидание подходит к концу. Вскоре наступит великое забвение…
– Забвение? – воскликнул я. – Боже упаси! Труд, которому вы посвятили более тридцати лет, увидит свет и дарует вам бессмертие.
– Нет! Рукопись погибнет вместе со мной. Когда мои глаза закроются навеки, рука надежного человека предаст огню всё, что я создал. Ты, верно, заметил, что в моем кабинете шкафы встроены в ниши и занавешены шторами. Это сделано для того, чтобы не было видно, что у них нет дна: они открываются в галерею. Прежде чем двери в кабинет отворят и опечатают, невидимая рука успеет исполнить свой долг.
Меня сковал ужас, ведь я прекрасно знал, что он не был человеком, склонным к шуткам. Участь творений, которые могли бы озарить века своим великолепием, была предрешена. Труды, достойные Тацита, для создания которых он приобрел перо кардинала де Реца и чернила Сен-Симона, были обречены. И меня охватило нестерпимое сожаление.
– Детство я провел за границей, – продолжил он, – я не знал, что здесь мы прозябаем у врат Востока, где мерило добродетели вывернуто наизнанку, где ничто не воспринимается всерьез. С упрямством, что не делает чести моему уму, но о котором я не жалею, ибо, если бы мне и пришлось начинать всё заново, я бы поступил так же, я бы не согласился приспосабливаться, ловчить, подстраиваться, хотя и усвоил, что «Si Romae vivis, romano vivite more»
[31]
[«Если живешь в Риме, живи по римским обычаям» (лат.).]