Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 27 из 40

Закат эпохи

Vous pénétrerez dans les familles, nous peindrons des intérieurs domestiques, nous ferons du drame bourgeois, des grandes et des petites bretèches

[32]

[«Вы проникнете в семьи, мы будем рисовать домашние интерьеры, разыгрывать буржуазную драму, большие и маленькие сцены» (франц.) (цитата из романа Шарля Монселе «Господин Купидон»).]

.

Charles Monselet

С приходом весны эти отъезды становились более частыми и более длительными.

Сразу по возвращении Пашадиа обычно приглашал нас на обед. Предполагая, что ему надо будет переговорить с Пантази, связь с которым крепла день ото дня – у них то и дело появлялись какие-то общие дела, – я взял за правило сразу же после кофе оставлять их на час-другой наедине. Пиргу следовал моему примеру.

Мы выходили вместе, но по дороге к вестибюлю я нарочно осведомлялся, куда он направляется, дабы, оказавшись на улице, пойти в противоположную сторону. Однажды он опередил меня, первым спросив, куда я собираюсь направиться. Я ответил, что иду в Академию.

– Ее снова открыли? Удивительно, что я не узнал об этом раньше. Опять случится пожар, вот увидишь. Бильярд нынче не в чести, в «три борта» и «секретный пул» играют только торговцы орехами, и это весьма печально: славные игры когда-то были.

И он пошел со мной. Я объяснил ему, что речь идет не об Академии бильярда, а о Румынской академии. Он поинтересовался, что я там делаю, и был искренне разочарован, когда услышал, что я иду читать. Он меня даже пожурил.

– Всё еще дурью маешься, старина? Доколе? Зачем ты так забиваешь себе голову чтением, хочешь свихнуться, как Пашадиа? Или ты что, правда считаешь, что знание деталей рождения Мухаммеда или имени того, кто первым вынес крест на Крещение, – это что-то грандиозное? Да ничего подобного. Настоящая наука – совсем другая: наука жизни, о которой ты понятия не имеешь, ее не учат по книгам.

Сегодня до твоего прихода говорили, что ты надумал марать бумагу – кропать роман о бухарестских нравах, и я еле сдержался от смеха. Нет, ну право же; ты и бухарестские нравы! Китайские – еще куда ни шло, в этом деле ты сущий китаец. О каких нравах ты можешь писать, коли ничего в них не смыслишь? Ходишь ли ты куда-нибудь? Бываешь ли на людях? Видишь ли кого? Ну, разве что нас вздумаешь описывать: Пашадиа, меня, Пантази. С кем ты еще общаешься? А? Ах да, еще Попонел, дружок твой. Вот если бы ты ходил еще к кому-нибудь в гости, бывал бы в приличных домах, – другое дело. Ты бы столько сюжетов там нахватал! А какие типажи, какие нравы! Я знаю, кстати, одно местечко.

Я его перебил:

– У Арнотянов, «истинных Арнотянов»!

Одним жестом он отменил все мои возражения и прошептал, точно по секрету:

– Там еще и деньжат выиграть можно, куш сорвать – большая игра идет до утра. Само собой, и лоретки там на любой вкус, найдутся и для таких бессребреников, как мы.

Соглашаясь с ним и уже в который раз обещая в следующий раз сопроводить его в этот непотребный дом, я пытался отбиться от его настойчивости, с которой он старался меня затащить туда уже полгода, и ни за что бы не поверил, что очень скоро, по случаю очередного обеда у Пашадиа, он таки своего добьется. Если я о чем-то и пожалел впоследствии, так только о том, что не уступил ему раньше.

Мне изрядно опостылело сидеть над книгами, я чувствовал потребность повеселиться, посмеяться. Проведя там достаточно много времени, с полудня до позднего вечера, я понял, что Горикэ разом искупил все свои грехи передо мной. Он точно обезумел, Пашадиа несколько раз порывался выставить его вон. Никогда прежде мне не приходилось видеть в нем такую буйную, открытую и неистовую радость, чуждую его натуре, но всё же непринужденную, естественную, смысл которой он поведал нам вскользь лишь к концу: отец его наконец-то отдал богу душу.

Соболезнования, которые мы с Пантази поспешили ему выразить, он грубо оборвал, прося нас быть серьезными.

– Я бы еще понял, – обронил он, – если бы вы выразили мне сочувствие, что Господь не избавил меня от этого беса раньше.

Эх, если бы Сумбасаку Пиргу прибрал Бог лет эдак десять – двенадцать назад, оставив по двадцать тысяч леев восьмерым уцелевшим (а было их семнадцать), разве стал бы Горикэ тем, кем мы его знали: диким шпорником, диким порождением трущоб? Каким человеком он мог стать! Блестящим адвокатом, славой румынской юстиции! Он защищал бы Пашадиа, обвиняемого в покушении на целомудрие, и добился бы оправдания, доказав бы мужскую немощность подзащитного. Он стал бы не только адвокатом, но и профессором университета. На досуге баловался бы литературой, бичевал нравы, создавал бы пьесы – скверные, разумеется, исторические, с длинными диалогами между персонажами разных веков. Он разыгрывал бы из себя столпа общества, занимался бы хозяйством, фырчал, мычал, надувал щеки. Нашел бы он себе и иные занятия? Несомненно! Он стал бы рупором священных идеалов демократии, в Краевом совете он потребовал бы отдать поместья крестьянам и боролся бы за всеобщее избирательное право. И его площадные спонтанные речи не были бы ни более бессодержательными, ни более сухими, чем те, что приглушенно звучали под сводами Митрополии. Этот выдающийся человек, глядишь, подался бы и в дипломаты – неужто для этого нужно больше ума, чем у нашего Попонела? Да и в конце концов, почему бы и нет: разве у него не было под рукой Пашадиа? Но заветной его мечтой осталась бы деревня, жизнь патриархальная. Он бы занялся настоящим земледелием, работал бы в своем винограднике…

– Чудесно, – ответил я, – но теперь, когда ты стал счастливым наследником, что собираешься делать?

– Стану барином, обоснуюсь в Круче, нашем «квартале красных фонарей», и будет у меня своя мадама, наложницы-девки и метресса-содержанка, выдвинусь на должность церковного старосты; а дальше, на старости лет, глядишь, и в монахи подамся, честное слово – в монахи! И вот, праведный пред Господом инок Герасим, Гедеон или Геронтий, протопсалт Дарварского скита… – Горикэ принялся гнусавить на поповский манер французские да латинские словечки. А чтобы доказать свою приверженность монашеской жизни, он без малого час выводил коленца, мешая церковные песнопения с грешными куплетами: «Сладкая весна» и «От вишни до вишни!», «Христос воскресе» с «Право слово, дорогой», «Тебя, Бога, хвалим» и «Харам бам ба».

Пантази смеялся до слез, Пашадиа слушал безучастно. Но вдруг Горикэ осекся. В глазах его застыл испуг. Вскинул правую руку, приставив указательный палец к уху, и застыл как вкопанный. Пантази спросил его, что случилось.

– Как, вы не слышите? – сказал он. – Затрубила труба, поднялся триколор!