Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 25 из 40

– Не изволь беспокоиться, – невозмутимо ответил он. – Oб этих тонкостях уже позаботились заранее. Эти мелочи можно пропустить, параферналии эти – форменная ерунда, за обеденный стол с нами не сядут.

Я был в замешательстве. Я попросил его сказать, кто устроит ему это назначение?

– Наш Пашадийка, – прошептал он мне таинственно на ухо, хотя мы были одни.

– Ты веришь, что он сможет?

– Ха! Ты и не представляешь, какие тестикулы у этого старого козла, захоти он их выставить, лучшей комедии ты не увидишь.

– Но почему он не хочет? – попытался я выпытать. В ответ Горикэ дважды коротко свистнул, помахав двумя пальцами у виска. Затем направился, пятясь к двери. И перед выходом показал мне знак Гарпократа.

В один из вечеров между Рождеством и Новым годом я оказался в самом центре Бухареста, на Каля Викторией, где царило необычайное оживление. Газетчики торопливо распаковывали стопки со свежими тиражами, крича изо всех сил: «Отставка правительства!» Возле дворцового сада я услышал, как меня кто-то зовет из экипажа с поднятым козырьком. Это был Пиргу.

– Доктор, – сказал он мне, – немедленно идите к Пашадиа и скажите ему, чтобы он оставил все свои дела и незамедлительно пошел сегодня же, как можно скорее, поговорил про мои дела, «натянул вожжи», безотлагательно.

Я спросил, почему он сам не идет?

– У меня нет времени, – объяснил он, – я занят похоронами: умер Мишу; нужно помочь несчастной вдове, ведь в трудные часы и проявляется дружба. Сейчас я иду с еврейского кладбища и спешу в издательство. Ах, теперь эта битва за дома: Файбиш, старый Нахмансон, банкрот, он построил их на месте, купленном на имя покойной уважаемой балабусты, матери Мишу. Он туда всё свое состояние вбухал. Ну и дал дубу: Мишу оставляет их Рашелике, понятное дело. Ты думаешь, она дура? – первый ее муж, Пинхасу, тоже ей всё оставил. Увидишь потом ее в трауре! Ах, чертовка, черная вдова, черная вдова! Коварная женщина, mon cher, честное слово! Мишу умирал, а мы в соседней комнате… tu comprends?

[28]

[«Ты понимаешь?» (франц.)]

Пиявка, не иначе, умотала меня. Иди немедленно, пока эта труперда не вышла, шлюха. Я рассчитываю на тебя, не так ли? – И, ругаясь, приказал извозчику гнать. – Приходи послезавтра на кладбище, – высунув голову, крикнул он мне, удаляясь. – Обещай мне!

* * *

Profundum est cor super omnia

–

et homo est

–

et quis cognoscet eum

?

Jer. XVII: 9

[29]

[«Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его?» (Иеремия 17:9).]

Вооружившись смелостью – той, что появляется, когда ты просишь не за себя, а за ближнего, – четверть часа спустя я уже звонил в дверь к Пашадиа.

Он был у себя. Во дворе, чуть поодаль, мерцали фонари двухместного экипажа.

На этот раз меня не стали провожать, как прежде, прямо к нему в кабинет. Старый слуга, открывший мне дверь и избавивший от пальто и шляпы, попросил подождать. Я заметил, что вестибюль освещался лишь пламенем нескольких поленьев, весело горевших глубоко в камине; их отблески причудливо оживляли старинные полотна на стенах. Эти отблески будто раскрывали окно в прошлое, оживляя потрясающие виды мира мучеников и страстей. Опершись на копья, центурионы Домициана или Деция и всадники пустыни, приручившие диких жеребцов, наслаждались зрелищем жестокой агонии распятых дев и пронзенных стрелами младенцев, умирающих на фоне унылой листвы и мрачного бега облаков. В этих полотнах я увидел символ душевных мук Пашадиа.

Один из слуг зажег канделябр, и свет сразу же вспыхнул, отражаясь в зеркалах тысячами огней. Вскоре другой служка вернулся, чтобы сообщить, что меня приглашают наверх.

Я впервые поднялся по главной лестнице, охраняемой барочными сфинксами; меня провели через комнаты, еще более наполненные ценными вещами, чем те, что были внизу в вестибюле. Создавалось впечатление, что я в музее, а не в жилом доме. У порога последней комнаты я на мгновение остановился в изумлении.

Вне всякого сомнения, Пашадиа надел фрак, ленты, кресты, звезды совсем не для того, чтобы пойти в дом свиданий или игорный дом. Но еще больше меня удивили перемены, произошедшие с ним, обнаруженные мною после того, как я приблизился к нему и начал разговор: он казался помолодевшим, легко двигался, с лица исчезли все следы усталости, глаза ярко блестели, даже голос звучал иначе – чисто, с оттенком холодного металла. Посему его уверения в том, что он давно не испытывал подобной скуки, вызвали у меня изрядное недоверие.

На него свалилась совершенно непредвиденная напасть. Высокопоставленный австрийский господин, путешествовавший с женой в Египет, проезжая через Бухарест, остановился здесь на три дня. Сразу по приезде он начал искать встречи с Пашадиа, с которым учился когда-то. Они не оставляли его ни на минуту, ни он, ни его жена; Пашадиа был вынужден сопровождать ее в «Фурнику», чтобы вместе выбирать румынские блузы. Вдобавок ко всему супруги настояли, чтобы Пашадиа не пропустил званый обед, который посольство устраивало в тот вечер в их честь.

Мысленно я пожелал ему от всей души как можно чаще испытывать подобные скучные моменты. Одновременно я задавался вопросом, не был ли он глубоко обеспокоен, зная, что в течение часа или двух ему предстоит вновь прожить моменты жизни, для которой он был предназначен, его настоящей жизни. Не зарождалось ли в нем запоздалое раскаяние в том, что он от нее отказался? И я начал украдкой всматриваться в него. Замкнутый и холодный, он оставался непроницаемым, но, несомненно, во всём его существе что-то благородное и древнее оплакивало свой конец.

Я сказал ему, что, будь я на его месте, я бы почувствовал себя не просто польщенным, но и глубоко тронутым: эти люди были к нему предельно любезны, демонстрируя искреннюю и теплую дружбу.

– Ошибаешься. Всё это они делают лишь из корыстных побуждений. Путешествие это маскирует важную политическую миссию. Три года на Балканах уже тлеет огонь; канцелярии работают не покладая рук. Вспомнили даже обо мне… Нет, поверь, просто так, без всякой выгоды, люди делают только гадости. Добро и удовольствие всегда имеют свою цену.

Поскольку речь зашла о дружбе и добрых делах, я счел уместным рассказать о цели моего визита. Он улыбнулся.

– Может, я и сумасшедший, как говорят люди, но не настолько, чтобы сделать из Пиргу человека. Нет!

Тем не менее раньше я слышал, и не раз, как он торжественно обещал своему нерасстанному другу Горикэ всю свою поддержку, развеивая его страхи перед неудачей.