Страница 18 из 40
В моем сердце рядом с родителями занимает место мама Сиа, наша добрая мама Сиа, женщина, которой доверили нянчить и воспитывать сначала моих родителей, а потом и меня. Ее считали родственницей, шептались, что она и была ею. Жалованья она не получала, ела с нами за одним столом, звала нас по именам, ворчала и распоряжалась всем в доме – по сути, была хозяйкой; мама совсем не разбиралась в хозяйственных вопросах.
Моя мама была похожа на куколку, самую милую, самую нежную куколку. О красоте ее ходили легенды. Если бы вы видели ее распущенные густые волосы цвета жженого меда и встретились бы с глубоким взглядом голубых глаз, обрамленных черными бровями, вы бы подумали, что сошла с полотна и ожила одна из тех белых Магдалин, изображенных в самые печальные дни упадка итальянской школы. Хотя любовь к ней была безграничной, меня не покидает мысль, что любил я ее недостаточно, и от этого я погружаюсь в чувство раскаяния. Будь то угасающая песня, осыпающийся цветок, падающая звезда – всё это неизменно напоминает мне о ней. Ее милый образ покрыт нежным очарованием, присущим преждевременно ушедшим, и созерцать его я могу лишь сквозь слезы.
К отцу я испытывал другие чувства: те ощущения, которые крепли в моей душе, исходили из рассудка и основывались на восхищении. В этом налощенном юноше с ухоженными как у женщины, красивыми руками, которого в Париже принимали за англичанина из-за внешности и манер, раскрылись редкие достоинства, настоящий характер. Его собственная образованность, а также покровительство господаря Александра Иоана, которым он пользовался, позволили сразу получить должность в Апелляционном суде и быстро продвинуться на должность в Верховном суде. Затем он стал депутатом. Секуляризация монастырских имуществ и наделение крестьян землей произошли благодаря его усилиям. Он был самым молодым и едва ли не самым выдающимся из тех немногих уважаемых государственных людей, которые после свержения господаря Александра Иоана Кузы навсегда ушли из политической жизни. Я был уже достаточно взрослым, когда однажды днем к нам пришли два незнакомых господина и пробыли с отцом в гостиной более часа. Перед тем как распрощаться, отец оставил их ненадолго одних и прошел в опочивальню к матери; вернувшись, он проводил неожиданных гостей до улицы, к экипажу. Вечером я узнал, что отец попросил согласие матери на отказ от должности министра.
К слову, обычно отец не принимал никаких решений, не посоветовавшись с матерью, опасаясь, что спокойствие, царящее в нашем гнездышке, может нарушиться. Что, разумеется, имело и отрицательные стороны. Из-за этого, несмотря на материальное благополучие, мы жили намного ниже своих возможностей, жизнь наша была не такой, как подобало боярскому роду, ибо мама боялась даже незначительных перемен. Никогда у нее не возникло желания покинуть Бухарест, и боже упаси ей было поехать в усадьбу, на виноградник, на вóды – вероятно, в этих путешествиях в какой-нибудь колымаге в Борсек или Зизин была бы своя прелесть. Даже из дома она выбиралась с большой неохотой. Кто бы мог подумать, что именно ей суждено было произвести на свет человека, который много раз обойдет земной шар!
Бедная мама, как ей было сложно! Она не выносила холода, страдала от жары, избегала солнца и ветра, свет причинял ей боль, а темнота угнетала, любой, даже незначительный звук заставлял ее вздрагивать от страха. При виде крови она падала в обморок. Праздники, сопровождавшиеся многочисленными приемами в ее честь, не приносили ей ничего, кроме усталости. Ей не нужны были друзья своего круга, вместо этого у нас ежедневно собиралось шумное общество: ярко одетые, пахнущие бедностью, с резкими манерами женщины, жены священников, повитухи, торговки сладостями, простолюдинки, умеющие гадать на картах или по кофейной гуще. Ей особенно нравилось одеваться в крестьянскую одежду: юбку и платок, носить на шее коралл или монеты, и она честно признавалась, что музыканты-цыгане ей нравятся больше итальянской оперы. «Аникуца глуповата», – обычно говорила о маме тетушка Смаранда. И когда после ее смерти нам достались большие дома с часовней у Красного родника
[22]
[Название родника, расположенного в XIX веке на окраине города, в наши дни – на мосту Могошоайя, в районе магистрали Каля Викторией (проспект Победы).]
, именно мама не захотела, чтобы мы туда переехали, сказав, что в районе Земляного моста, или Моста пастрамы, как его называли раньше, было красивее. Быть может, она была права: между церквями Святого Константина и Святого Елевферия, от сада Джафера до Прикопоайа, там, где сегодня царит мерзость запустения, были высажены бесчисленные сады: одни плодовые деревья, сирень, виноградные арки. Ромашка и алтей заполоняли дворы, повсюду были видны олеандр, гранат, померанец, на окнах плотно друг к другу стояли горшки с гвоздикой, геранью, фуксией, душистым горошком и фиалками. А дальше, за речкой, заслоняя горизонт, раскинулся, утопая в зелени, холм Котрочень!
Друг мой неожиданно замолчал, улыбнулся, потом не спеша прикурил сигарету, заказал кофе и вино. И тут же продолжил.
– …В ярко освещенной гостиной увешанные драгоценностями дамы в пышных платьях на кринолинах, бояре с бакенбардами или эспаньолками, на шеях которых сверкают алмазные звезды Нишана, в низком поклоне целуют руку маленькой сухопарой старушке в зеленом платье, с выцветшими голубыми глазами и морковного оттенка волосами. Несмотря на преклонный возраст, вид у нее величественный: прямая спина, высоко поднятая голова, надменный взгляд, речь четкая и повелевающая. Уже семь лет, как она вернулась из своей последней поездки в Баден-Баден и не выходит из дома, но, поскольку одиночество ей ненавистно, а сон теперь редок, каждый вечер после обеда, накрытого на двенадцать персон, она устраивает дружеские приемы.