Страница 19 из 40
Вместе с ней угасал один из последних отблесков прежнего мира. Она застала иные, добрые времена: в 1871 году, когда она умерла, ей было восемьдесят восемь лет, семьдесят два года из которых она оставалась вдовой. Брак с греческим принцем, юнцом-обжорой, был недолог. Он объедался смородиной и страдал от непроходимости кишечника. С тех пор она больше не хотела выходить замуж и провела значительную часть своей долгой жизни «в кругу своих», вращаясь среди сливок аристократии. Верная до фанатизма предрассудкам своего круга, она могла бы заставить кого угодно простить ее надменность, едва тот услышит, как она говорит. Дар, которым она обладала, был еще более поразительным, чем ее выдающаяся память. У нее были свои особые способы повествования о любых мелочах, пустяках: когда она рассказывала, казалось, словно читала страницы из прекрасной книги. Она была воплощением здравого смысла, настоящей скалой: никаких заблуждений, никаких странностей, но одевалась она всегда не иначе как в зеленое и не носила никаких других драгоценных камней, кроме изумрудов. Со временем зеленый цвет потемнел, скрылся под покровом черной кружевной вуали, и, только когда укладывали в гроб, ее нарядили, согласно последней воле, в подвенечное люстриновое светло-оранжевое платье.
Покойся с миром! То чувство признательности к ней, которое я до сих пор храню в своем сердце, стало для меня непреложной истиной. Помимо ее значительного состояния, она оставила мне это священное сокровище, коими являются правила и обычаи, и весь мой невидимый стержень, мое духовное ядро – это ее творение, только ее; наставляя меня с юных лет, она пробудила во мне устремления, несущие отпечаток веков. От нее я узнал, что я тоже принадлежу к тем, кому от Бога дано повелевать, тем, кто своим богатством и славой возвышается над простыми смертными. И память о ней помогала мне преодолевать трудности решающих моментов моей дальнейшей жизни. В лихорадке горестей и сомнений видéние ее светлости всегда возникало передо мной весьма безмятежным, в зеленом одеянии, украшенное с головы до ног сверкающими зелеными камнями.
Ежедневно после обеда меня отводили к ней домой. Там я присутствовал при ее долгих приготовлениях к вечеру и слушал рассказы. Она знала всех представителей высшего общества за последние три четверти века, несколько раз ей довелось увидеть Наполеона I, который однажды даже с ней заговорил, она также была со своим отцом в Вене во время Конгресса
[23]
[Речь идет о Венском конгрессе 1814–1815 годов.]
, танцевала с императором Александром и Меттернихом, а в Италии ей выражали свое почтение Шатобриан и Байрон. Чтобы не потерять пожизненную пенсию за своего мужа, генерал-майора, занимавшего должность каймакама
[24]
[Временный управляющий Молдавским и Валашским княжествами до назначения воеводы.]
, назначенную по приказу императора Николая, с 1830 года она больше не ступала на землю Франции, которую люто ненавидела, особенно с той поры, как началась «преступная», как она ее характеризовала, Крымская война. Тем не менее после греческого именно французский язык вызывал у нее симпатию, французский аристократического, старого двора – изысканный и колкий, пропитанный ароматами бергамота и мускуса. При упоминании о каком-либо событии или факте из истории нашего рода она переходила на румынский, и тогда рассказ озарялся мистическим светом; она находила великолепные слова и выражения, чтобы поведать о долгом противостоянии языческому захватчику, о бесстрашном мученичестве, о благочестии, превозмогающем суровые испытания. С каким чувством она рассказывала о предательстве, настигшем двух великих драгоманов, об их искупительной жертве, о других головах, восьми по счету, срубленных ятаганом менее чем за столетие, о бегстве в Россию, о разжигании двух войн и о возникновении тайного общества Филики Этерии. В то время эти истории неспособны были меня воодушевить, настоящее удовольствие я получал только тогда, когда доходила очередь воспоминаний об ее далеком детстве, безумно далеком и необычайно красочном, проведенном лишь в наслаждениях и баловстве. Старуха, которую я видел в зеркале, тщательно выбирающая украшения при свете преждевременно зажженных свечей, была одной из тех трех неописуемых красавиц, разбивших несчетное количество сердец. И я с интересом разглядывал фотографию в рамке, на которой были запечатлены стоящие, обнявшись за талию, молодые, светловолосые, с голубыми глазами и черными бровями, три прекрасные девушки: Бэлаша, Замфира и Смаранда. Нарекая дочерей, матушка, жена сборщика налогов Пауна, посвятила каждую драгоценному камню, который выбрала им в покровители, связав их клятвой никогда не носить ничего другого и одеваться только в цвет определенного камня
[25]
[Имя Бэлаша в румынском языке схоже по звучанию с устаревшим названием рубина, Замфира – с сапфиром, а Смаранда – с изумрудом.]