Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 17 из 40

Исповеди

…sage citoyen de ce vaste univers

[20]

[«…мудрый гражданин огромного мира» (франц.). Жан де Лафонтен (из письма к Шарлю де Сент-Эвремону).]

.

La Fontaine

Итак, Пиргу направился в сторону почты, а мы – к монастырю Сэрындар. Туман становился всё гуще, сырость ощущалась всё сильнее, пронзительнее. Мы зашли по дороге к Дюрье, соседнее заведение, располагавшееся за Национальным банком, и выбрали столик в самом дальнем, укромном углу. Но в тот вечер наш друг был не в духе: молчал, не пил, не курил, а лишь постоянно вздыхал и вытирал глаза. После странной вспышки радости, которой недавно предшествовали не менее загадочные упреки Пены, он впал в столь же странную печаль. В таком разбитом состоянии мы его еще не видели. Я исподволь наблюдал за ним и, зная, что в такие моменты облегчение приходит через откровение, чувствовал, что это в скором времени произойдет. И я не ошибся: как только он немного пришел в себя, начал разговор с запинкой и неуверенностью в голосе:

– Я обязан объяснить тебе, друг мой. Не знаю, как ты относишься к тому, что до сих пор я не рассказал тебе о себе, но, прошу тебя, не обижайся, это было не нарочно. Ты проявил ко мне столько дружеского участия, и ради тебя я с самого начала хотел нарушить принятое мною решение оставаться «инкогнито» на время моего вынужденного пребывания здесь, и если я еще этого не сделал, то только потому, что не представилось такого случая. У нас есть что поведать друг другу! Ты дал мне приятную возможность вновь пережить эти тридцать лет путешествий, и с тобой же, если тебе еще не наскучило, я сегодня вечером вернусь в свое детство и юность.

Чтобы совершить путешествие в детство, мы вернемся в Бухарест, потому что я родился именно там. Я появился на свет в Под-де-пэмынт

[21]

[Историческая зона Бухареста, расположенная примерно в районе современного проспекта королевы Елизаветы и площади Михаила Когалничану.]

, в родительском доме напротив Виишоары. Однако я потомок иноземцев. – И здесь внезапно он встрепенулся, а в его голосе, как мне показалось, прозвучала нотка высокомерия.

– …по происхождению я грек, – продолжил он, – при этом знатного рода, средиземноморский. Самые древние предки, которых я знаю, в шестнадцатом столетии были морскими разбойниками, людьми свободными и отважными, в поисках добычи бороздившими моря от Яффы до Балеарских островов, от Рагузы до Триполи. От Дзуана Рыжего, от двух его сыновей берут начало две ветви моего рода. По происхождению мы варвары – так пытался убедить меня глава сицилийской ветви, когда я гостил в его дворце в Катании. Эта ветвь рода получила название «с пантерой», потому что к нашему старому гербу он добавил черную пантеру, изображенную на золотом поле с каймой из куньего меха. Изначально на гербе был изображен лишь щит, поддерживаемый закованными в цепи единорогами, а на синем поле щита – взлетающий серебряный лебедь с шеей, пронзенной пурпурной стрелой в знак того, что он вступил в родство с еще одним знатным домом. Вполне возможно, что мы были норманнами, поскольку все предшествующие поколения передавали друг другу по наследству в качестве прочных признаков рода рыжие волосы и голубые глаза. Но несомненным остается лишь то, что я происхожу от мореходов, и это моя единственная гордость, ибо, если следовать традиции выбора предков, как это принято в знатных домах, первым, кого я бы выбрал, был бы мореход. Мне бы хотелось происходить от Тамуса, которому однажды среди волн, в пустынной вечерней тишине таинственный голос повелел идти и возвестить о смерти Великого Пана. Более я ничем не могу гордиться, даже кровью, пролитой под знаменами Этерии моими предками из ветви с лебедем, которая из Кандии перешла через Фанар в Россию и в румынские земли».

Но если я не горжусь своим родом, то он точно должен гордиться мной. Лучшего завершения для него невозможно придумать. Все его черты: благородство и энергия, дух самопожертвования, естественное стремление к величию, обаяние, которые помогли ему укорениться и возвыситься везде, куда бы ни забросила судьба его представителей, – всё это сочетается во мне в столь совершенной гармонии благодаря тому, что в моих жилах не течет крови чужеродной: мои родители были близкими родственниками, двоюродными братом и сестрой. Примерно одного возраста и оба сироты, они выросли вместе, и между ними рано расцвела идиллия, которую, несмотря на предубеждения, они освятили браком.

Я был единственным ребенком. Их живая любовь окутывала меня, они смотрели на меня с нежностью, отражая в моем существе их родственные души, слитые воедино, проявляли ко мне безграничную заботу. Даже молоко, которым меня кормили, было родным. Благословенно небо, что даровало мне счастливое детство. Каждый раз, когда я думаю о нем, мне представляются трепещущие в ясном небе весеннего утра взлеты белых голубей. Это самое далекое из моих воспоминаний. И всегда оно предстает предо мной как символ.

Однако даже будучи ребенком, окруженным любовью и заботой, я не ведал радости. Душа моя была постоянно окутана той легкой меланхолией слишком чувствительных натур, настолько чувствительных, что даже нежность и уход причиняют боль, равно как и удовольствие ранит. Еще до того, как я прочел Лукреция, мне стало ясно, что из источника наслаждения пробивается что-то горькое и удушливое, подобно тому, как удушающий запах может скрываться в аромате цветов.

Не думаю, что найдется много таких людей, как я, которых ни сама жизнь, ни возраст не может изменить. До самой смерти я останусь таким: нераскаявшимся мечтателем, вечно тянущимся к чему-то далекому и таинственному. Я был совсем маленьким, когда, забыв про игры, пробирался в сад, чтобы слушать, как где-то рядом женщина очень тихо и нечетко напевает одну и ту же песню. Кажется, я слышу ее до сих пор: «Птица на дереве, река упоений, иду я оплакать боль мою…», а потом долго и жалобно вздыхает. Со временем я перестал слышать эту песню… Вечерами мне нравилось садиться со сторожевым псом Османом на крыльцо и смотреть, как восходят звезды.

Из воспоминаний первых лет моей жизни теперь, когда я вернулся в места, где их провел, и, возможно, как знак приближающейся старости, эпизоды такого рода пробуждаются всё ярче, иногда даже достигая уровня галлюцинаций. Так, в парке Чишмиджиу со мной случилось наяву увидеть себя ребенком, таким, каким я был полвека назад, когда под теми же деревьями меня за руку вела мама Сиа.