Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 9 из 16

Глава 8

Глава 8

Гроза пришла ночью. Сначала небо озарилось далёкой вспышкой, потом ударил гром — глухой, раскатистый, будто где-то в горах обвалилась скала. Милана проснулась от того, что ставень хлопнул о стену. Она встала, прошла в горницу, проверить, закрыты ли окна. Дарен уже стоял у двери — босой, в одной рубахе, с ножом в руке.

— Это гром, — сказала она.

Он моргнул. Посмотрел на нож. Медленно убрал его в ножны, которые, оказывается, прихватил вместе с рубахой.

— Привычка, — сказал он глухо.

— Понятно.

Она зажгла свечу. Пламя дрогнуло, тени метнулись по стенам. Дождь ударил в окна — сильный, шумный, как водопад. Ветки яблонь хлестали по стеклу. Сад стонал.

— Не усну, — сказала Милана. — Чаю хотите?

— Хочу.

Она поставила чайник, бросила в заварник мяту и немного мелиссы. Дарен сел за стол. Свеча горела между ними — маленький тёплый островок в тёмной комнате. За окном бушевало.

— Вы боитесь грозы? — спросил он.

— Нет. Не люблю только, когда ветер сильный. Яблони жалко. Молодые могут сломаться.

— Пойдём, посмотрим?

— В такую погоду?

— Я быстро.

Он вышел, и через минуту вернулся — мокрый, с веток на плечах. Отряхнулся у порога.

— Стоят, — сказал он. — Все целы. Даже та, кривая.

Милана улыбнулась. Налила чай. Они сидели друг напротив друга, и молчание было не тяжёлым, а каким-то правильным. Дождь стучал по крыше, гром ворчал где-то далеко, и в этом шуме было уютно.

— Расскажите, чего вы боитесь, — сказала вдруг Милана.

Дарен поднял на неё глаза.

— С чего вдруг?

— Гроза. Ночью положено говорить о страхах.

Он усмехнулся. Отпил чай. Долго молчал.

— Привязанности, — сказал наконец. — Раньше боялся смерти. Теперь — нет. Смерть — это просто. А вот привязаться… Это хуже.

— Почему?

— Потому что терять больно. Я терял многих. Командира, товарищей, мать. Каждый раз что-то во мне умирало. Теперь я стараюсь не подпускать близко.

Милана кивнула. Понимала.

— А вы? — спросил он.

— Тоже, — сказала она. — Я одна давно. Привыкла. Дом, сад, деревня — всё это моё, и оно не уйдёт. А люди уходят. Родители ушли. Бабушка ушла. Я боюсь, что если кто-то появится… то и он уйдёт.

Они посмотрели друг на друга. Свеча горела между ними, и в её свете лица казались ближе, чем были на самом деле. Дарен отставил чашку.

— Милана.

— Что?

Он открыл рот. И закрыл. Слова не шли. Он хотел сказать что-то важное — то, что жило в груди с того самого утра у калитки. Но привычка молчать была сильнее.

— Ничего, — сказал он. — Чай хороший.

Она поняла. Улыбнулась тихо, без обиды.

— Хороший, — согласилась она.

Гром ударил совсем рядом — окна задребезжали. Милана вздрогнула. Дарен протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Просто. Без слов.

Она не отняла.

— Не бойтесь, — сказал он. — Я здесь.

— Я знаю.

Они сидели так долго. Дождь начал стихать. Гром ушёл за лес, вспышки стали реже. Свеча догорела до половины.

Милана мягко убрала руку.

— Пора спать, — сказала она.

— Да.

Он встал. Она тоже. На пороге горницы он обернулся.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он ушёл. Милана постояла ещё немного у стола, глядя на догорающую свечу. В груди было тепло и больно одновременно. Она знала: он хотел сказать больше. И знала: она бы ответила. Но оба отступили. Не из трусости. Из осторожности. Слишком хрупким было то, что росло между ними.

Она погасила свечу. За окном сад стоял тихий, умытый. Яблони держались. Всё держалось. Пока.