Страница 6 из 16
Глава 5
Глава 5
Утром Дарен проснулся позже обычного. Рана больше не жгла, повязка осталась чистой, и он впервые за много дней почувствовал себя человеком, а не ходячим набором шрамов. Милана уже хлопотала во дворе — кормила кур, развешивала травы для сушки. Он вышел на крыльцо, щурясь от солнца.
— Я останусь, — сказал он без предисловий. — На месяц. Если пустите.
Милана обернулась. В руках — пучок полыни, на щеке — след от муки.
— Месяц? — переспросила она.
— Месяц. Помогу по хозяйству. За постой и еду.
Она молчала. Дарен ждал. Он привык к отказам, но почему-то именно сейчас отказ был бы неприятен.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Только чур: без геройств. Рана ваша ещё не зажила.
— Договорились.
Так началась их совместная жизнь.
Первые дни были как хождение по тонкому льду. Дарен не знал, где что лежит, Милана не знала, как к нему подступиться. Он вставал раньше, чем она, и колол дрова — много, больше, чем нужно. Она не говорила. Просто убирала лишние поленницы, чтобы не мешали.
Потом взялись за забор. Старый плетень покосился ещё зимой, и Милана давно собиралась его починить. Дарен выкопал ямы для столбов, Милана держала жерди. Работали молча, но это молчание было другим — не чужим, а рабочим, когда слова не нужны.
— Криво, — сказала она, отступив на шаг.
— Ровно.
— Криво.
— Это у вас глаз такой.
Она фыркнула. Он улыбнулся — впервые, наверное, за всё время. Улыбка вышла неловкая, будто он разучился.
— Я переделаю, — сказал он.
— Переделайте.
Он переделал. Стало ровно.
Печь стала отдельной историей. Дарен никогда не топил печь — в столице этим занимались слуги. Первый раз он забил её дровами так, что дым повалил в комнату. Милана выгнала его во двор, открыла окна, проветрила.
— Вы не воин, вы вредитель, — сказала она, вытирая слёзы.
— Я учился другому.
— Вижу.
Она показала: сначала щепки, потом поленья крест-накрест, потом поджиг. Он запомнил. Со второго раза получилось. С третьего — хорошо.
— Учитесь, — сказала она.
— Учусь, — согласился он.
Готовили по очереди. Точнее, сначала готовила только Милана, а Дарен сидел рядом и смотрел. Потом она вручила ему нож и сказала: «Чистите». Он чистил картошку так, будто снимал шкуру с врага. Кубики выходили неровные, но она не смеялась. Просто показала, как держать.
— Вот так. И не давите. Картошка не сопротивляется.
— Это я уже понял.
Постепенно они выработали порядок. Дарен — дрова, вода, тяжёлая работа. Милана — печь, травы, готовка. Вместе — сад, уборка, всё, что требовало четырёх рук. Иногда они менялись, и тогда выходило смешно: он пёк хлеб, а она колола дрова. Но никто не жаловался.
Молчать вместе оказалось проще, чем говорить. Вечерами они сидели на крыльце, и Милана перебирала травы, а Дарен строгал — то ложку, то рукоять для ножа. Слова были не нужны. Сад шелестел, сверчки пели, и в этой тишине было больше близости, чем в любых разговорах.
Однажды случился курьёз. Милана попросила Дарена принести из погреба банку с мёдом. Он спустился, долго искал в темноте, схватил что-то и поднялся. Банка оказалась не с мёдом, а с квашеной капустой. Милана посмотрела на него, на банку, потом на его лицо — растерянное, почти виноватое.
— Это не мёд, — сказал он.
— Вижу.
— Там темно.
— Я знаю, что там темно. Я туда хожу каждый день.
Он молчал. Она вздохнула и рассмеялась — так, что запрокинула голову. Дарен смотрел на неё и вдруг понял, что хочет слышать этот смех чаще. Он тоже засмеялся — тихо, хрипло, непривычно для себя.
— Ну хоть капуста будет, — сказал он.
— Будет, — согласилась она. — С вашей-то прытью.
Вечером они ели пирог с капустой. Не по плану, но вкусно.
Прошла неделя, потом вторая. Рана затянулась. Дарен двигался свободнее, чаще улыбался. Милана перестала вздрагивать, когда он входил в дом. Дом стал их общим — не по праву, а по привычке.
Как-то утром она заметила, что он заправил постель. Не свою — её. Просто, без слов. Она ничего не сказала. Но с этого дня у них появилась ещё одна общая привычка: заботиться друг о друге молча.
Месяц — это много. Или мало. Смотря с кем.