Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 5 из 16

Глава 4

Глава 4

Дарен чинил крышу сарая. Сам вызвался — сказал, что не привык сидеть без дела. Милана не спорила. День выдался жаркий, солнце припекало, и она то и дело поглядывала на двор, где он возился с досками. Рубаха на нём взмокла, волосы прилипли ко лбу, но он упрямо забивал гвоздь за гвоздём.

— Передохнули бы, — крикнула она из окна.

— Ещё немного, — отозвался он.

«Немного» растянулось до полудня. Когда он спустился, Милана заметила: он прижимает ладонь к левому боку. Движения стали осторожнее, лицо побледнело. Она ничего не сказала — решила, что само пройдёт. Но к вечеру он едва поднялся с лавки.

— Покажите, — потребовала Милана.

— Ерунда. Старое.

— Покажите, — повторила она так, что он подчинился.

Рубаха пропиталась кровью. Рана на боку — длинная, зарубцевавшаяся, но теперь воспалённая — открылась снова. Кожа вокруг покраснела, по краям выступила сукровица. Милана сжала губы.

— Почему молчали?

— Привык.

Она вздохнула. Привык. Слово, которое многое говорило о его прошлом.

— Ложитесь, — сказала она. — На кровать. И не спорьте.

Он лёг. Милана развела в печи огонь, поставила кипятиться воду, достала с полки пучки трав — ромашку, календулу, кору ивы. Пока настаивался отвар, она промыла рану чистой тряпицей, смазала мёдом — бабушкин способ, верный. Дарен стиснул зубы, но не издал ни звука.

— Больно? — спросила она.

— Терпимо.

— Вы всегда такой?

— Какой?

— Упрямый.

Он посмотрел на неё. В глазах — усталость, но и что-то похожее на усмешку.

— Всегда.

Милана наложила повязку, присела рядом. За окном стемнело. Она зажгла свечу, и в её свете лицо Дарена казалось моложе — без привычной хмурости, без брони.

— Расскажите, — сказала она тихо. — Откуда это?

Он молчал долго. Милана не торопила. Просто сидела рядом, меняла компрессы, подливала отвар в чашку.

— Северная застава, — начал он наконец. — Восемь лет назад. Мы держали перевал. Зима, мороз, провизии не хватало. Нас осталось двенадцать. Я был младшим.

Он говорил отрывисто, будто вытаскивал слова из глубокого колодца.

— В последнюю ночь на нас вышли. Я принял удар на себя. Думал, всё. Но выжил. Командир вытащил. Потом умер — от ран. Я до сих пор не знаю, зачем он это сделал. Мог бы уйти, спастись.

— Мог, — согласилась Милана. — Но не ушёл.

— Не ушёл, — повторил Дарен. — А я ушёл. Из столицы. От всего. Теперь вот здесь.

Он замолчал. Милана сменила повязку, коснулась его лба — жара почти не было. Хорошо.

— А вы? — спросил он. — Почему одна?

Она не обиделась. Почему-то с ним было легко говорить.

— Родители умерли, когда мне было шестнадцать, — сказала она. — Мама — зимой, от простуды. Отец — через месяц. Не от болезни. Просто не захотел без неё. Сердце остановилось.

Дарен посмотрел на неё внимательно.

— И вы остались.

— Осталась. Сад, дом, деревня. Бабушка успела научить меня всему, что знала. Сказала: «Держись за землю, она не предаст». Я держусь.

Свеча догорела до половины. Тени на стенах стали мягче. Дарен закрыл глаза — не спал, просто лежал. Милана сидела рядом, не уходила.

— Спасибо, — сказал он вдруг.

— За что?

— За то, что не спросили, почему я ушёл.

Она улыбнулась.

— Сама знаю, что такое — не хотеть объяснять.

Он открыл глаза. Их взгляды встретились. И в этой тишине, в этом слабом свете свечи, между ними протянулась нить — тонкая, но прочная. Не слова. Просто понимание.

Милана встала, поправила одеяло.

— Спите, — сказала она. — Утром будет легче.

— Вы останетесь?

— Останусь. До утра.

Он кивнул и закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным. Милана смотрела на него — большого, сильного, спящего как ребёнок. И чувствовала, что этой ночью что-то изменилось. Не только в нём. В ней тоже.

Она подложила дров в печь и села у окна. Сад за стеклом шелестел, убаюкивая. Гость. Постоялец. Чужой человек. Но почему-то уже не чужой.