Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 14 из 16

Глава 13

Глава 13

Он вернулся в конце октября. Деревья стояли голые, трава пожухла, и по утрам лужи покрывались тонким ледком. Милана топила печь, когда услышала стук копыт. Руки замерли. Она не побежала — просто вышла на крыльцо. И увидела его.

Дарен спрыгнул с лошади. Похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Но шёл он прямо, и смотрел только на неё. За спиной у него была седельная сумка — тяжёлая, набитая бумагами.

— Живой, — сказала Милана. Голос сорвался.

— Живой, — ответил он.

Они стояли друг напротив друга. Шаг. Ещё шаг. И потом она просто упала ему в руки. Он обнял её так крепко, что стало трудно дышать. И это было хорошо. Он уткнулся лицом в её волосы. Молчал. Она тоже.

— Долго, — прошептала она наконец.

— Прости.

Он отстранился, посмотрел на неё. Провёл ладонью по её щеке — грубо, неловко, будто проверял, настоящая ли.

— Пойдём в дом, — сказала она. — Замёрзнешь.

В доме пахло хлебом и травами. Дарен сел за стол. Милана налила чай. Он обхватил чашку обеими руками — грелся. Долго молчал. Она не торопила.

— Я всё уладил, — сказал он наконец. — Бумаги. Совет. Долг.

Он потянулся к сумке, достал папку — плотную, с гербовой печатью. Положил на стол.

— Земля выкуплена, — сказал он. — Твоя. И соседние участки, которые он успел забрать. Я вернул их владельцам.

Милана смотрела на папку. Потом на него.

— Как?

— Продал всё, что было в столице. Дом, обстановку, доспехи. Всё, что копилось годами. Отдал под расписку. Совет подтвердил: претензий нет.

Он замолчал. Потом добавил тихо:

— Дезертиром меня не признали. Признали ветераном. С правом на землю.

Милана встала. Подошла. Села рядом. Взяла его руку.

— Значит, теперь ты свободен.

— Свободен, — повторил он. Слово давалось тяжело. Будто он сам не верил.

— И что теперь? — спросила она.

Дарен поднял на неё глаза. Усталые. Но ясные.

— Если позволите — останусь. Навсегда. Не на месяц. Не на зиму. Насовсем.

Милана молчала. Долго. В печи потрескивали дрова. Сад за окном стоял тёмный, но живой.

— Сад принял тебя, — сказала она. — В тот день, у калитки. Я поняла сразу. И бабушка… Я видела её во сне. Она сказала: «Этот останется».

Дарен выдохнул. Медленно, будто сбрасывал с плеч камень, который нёс всю жизнь.

— Значит, можно?

— Можно.

Он притянул её к себе. Поцеловал — не как в тот раз, в саду. Иначе. Глубже. Спокойнее. Как человек, который нашёл дом.

Они сидели до ночи. Говорили о пустяках: что нужно починить крышу до снега, что кузнец обещал новые гвозди, что яблони переживут зиму. Ничего важного. И всё — важное.

Потом Милана встала, взяла свечу и повела его в горницу. Там всё осталось как было: лавка, подушка с полынью, его старая рубашка на гвозде. Он увидел её и замер.

— Ты хранила?

— Хранила.

Он взял рубашку. Мягкую, выстиранную. Прижал к груди. И Милана впервые увидела, как этот большой, сильный человек плачет. Беззвучно, не прячась.

Она подошла. Обняла. Он спрятал лицо у неё на плече.

— Я так долго был один, — сказал он глухо.

— Теперь не один.

Утром они вышли в сад. Морозец посеребрил траву. Яблони стояли голые, но крепкие. Дарен подошёл к старой яблоне, той самой, что помнила прабабушку. Приложил ладонь к стволу. Кора дрогнула — тепло, знакомо. Он улыбнулся.

— Здравствуй, — сказал он. — Я вернулся.

Милана стояла рядом. Смотрела. И чувствовала, как что-то внутри — долго сжатое, настороженное — наконец отпускает.

— Он тебя принял, — сказала она.

— Знаю.

Они пошли в дом. Впереди была зима, а потом весна. Яблони зацветут. Сад наполнится. И в этом маленьком мире на краю деревни станет на одного счастливого человека больше. А может, на двух.