Страница 9 из 65
Затем появился мой брат, на этот раз не дома с помощью акушерки, а в больнице. Брата назвали Ральф по прозвищу Буби.
Через несколько месяцев после его рождения я заболела коклюшем. Чтобы Ральф не заразился, меня отвезли к бабушке Бетти. Она была рада, я же радовалась меньше, особенно когда приходило время ложиться спать. Не хотелось спать там, в чужой, мрачной квартире, где все пахло не так, как дома или у любимой бабушки Адели.
Когда бабушке наконец удалось уложить меня на большую, почти черную от времени кровать из красного дерева с массивным изголовьем, я закричала: «Мне не хватает воздуха! Я ничего не вижу!» Я боялась огромной темной кровати. Строго говоря, это были две отдельные кровати, сдвинутые вместе. На одной спала бабушка, на другой – тетя Лина. Толстые, тяжелые перины, двойные подушки под голову, сверху перья, снизу перья – казалось, что я задыхаюсь. Мне совсем не понравилось лежать рядом с тетей с ногами в шинах. Все было чужим и страшным. Я заплакала и не успокаивалась, пока меня не отвезли к другим бабушке и дедушке.
У Адели я мгновенно успокоилась. Она развесила по всей спальне влажные салфетки, чтобы было легче дышать. После этого мне разрешили остаться с ними на Нойе Грюнштрассе, пока не поправлюсь. Я ничего не могла поделать, я любила Адель больше, чем Бетти, которая часто грустила по этому поводу.
По мере того как я набиралась сил, бабушка ходила со мной гулять каждый день. Была поздняя осень, я оставалась довольно слабой и далеко ходить не могла. Мы медленно шли рядом друг с другом, рука об руку, всегда одним и тем же путем: моя маленькая, изящная бабушка в каракуле и я, пухленькая в новой серо-белой шубке.
Когда на обратном пути я не могла идти дальше, бабушка брала меня на руки. Однажды, когда она снова несла меня по улице – миниатюрная пожилая дама с ребенком чуть меньше ее на руках, – внезапно рядом остановился какой-то господин и спросил: «Как тебе не стыдно? Такая большая девочка позволяет носить себя старой бабушке!»
И правда, мне сразу стало ужасно стыдно, я быстро соскользнула из рук Адели. Мы медленно двинулись дальше. Я оглядывалась снова и снова, проверяя, рядом ли еще строгий господин. Когда, наконец, он исчез из вида, я протянула руки к бабушке: «Только до следующего фонаря!» И маленькая бабушка снова взяла меня на руки и понесла домой.
Все эти небольшие события она рассказывала мне снова и снова. У нас были наши общие воспоминания. Всем остальным это казалось обыденным и незначительным – а для нас было важно, потому что принадлежало только нам. «Однажды я все это запишу, – говорила Адель. – Потом, когда ты выйдешь замуж, сделаю тебе из этого свадебный альбом».
Свадебного альбома не случилось. Никогда.
После войны я больше никого не могла расспросить о своем детстве. Так переплетаются воспоминания и рассказы: образы в моей голове и истории, которые рассказывала бабушка.
Я помню нашу горничную Фриду, которая была с нами много лет, помню, как она стояла во дворе и выбивала ковры. В день стирки приходила прачка, которая кипятила и стирала белье на полу в больших чанах. Потом прачка, Фрида и я относили белье в небольшое помещение во флигеле, где находилась гладильная машина. Мне нравилось присутствовать при глажке и наблюдать, как белье наматывается на ролики, а затем сложным образом проходит через машину: сначала прямо, потом в сторону и вниз. Далее белье переворачивали, и все повторялось, только с другой стороны.
И помню синий диван. Это был широкий, удобный диван, обитый королевским синим бархатом, – он стоял в нашей гостиной. Когда я лежала на нем, казалось, будто я на большом корабле, осторожно плывущем по спокойному морю. Я закрывала глаза и чувствовала себя в безопасности.
Семья мамы была очень большой, к нам приходило много гостей. Иногда они появлялись даже после ужина, на кофе с пирожными. Отец играл в скат с мужчинами, а мама иногда в бридж с женщинами. В такие вечера Фриде приходилось допоздна не ложиться спать, чтобы поздно вечером проводить гостей до двери. За это она получала чаевые от каждого.
В другие вечера родители ходили куда-нибудь. У них были абонементы в театр и оперу. Я всегда знала заранее, когда наступал такой момент, поскольку тогда смокинг отца уже днем лежал у него на кровати, заботливо вычищенный и выглаженный Фридой.
Когда родители навещали бабушку и дедушку, отец играл в скат с Вильгельмом. К этому у деда вообще не было способностей, он постоянно проигрывал, но играть страстно любил. Каждый вечер они с бабушкой играли в домино, всегда в одно и то же время.
У них был свой постоянный распорядок дня, в котором ничего не менялось. Все в них излучало спокойствие и надежность. Кроме того, они жили со всеми современными удобствами того времени: Вильгельм давно провел электричество и поставил телефон.
Кроме того, часто на партию ската к бабушке и дедушке приходили тетя Джетти, сестра моей матери, и ее муж, дядя Адольф. Тетя Джетти была крепкой, энергичной женщиной. С тех пор как дядя вернулся с войны раненым и за содержание семьи отвечала в основном Джетти, главной в браке была однозначно она. Отца это забавляло: «Когда тетя Джетти чихает, дяде Адольфу разрешается пожелать ей здоровья». Мужчина же постепенно оправился от ранения, зрение вернулось, и скоро он смог опять работать портным.
Обе мои бабушки были очень набожными. Обе вели кошерное домашнее хозяйство. Мама тоже руководствовалась еврейскими законами питания еще некоторое время, в первую очередь, ради бабушек и дедушек, чтобы они могли у нас питаться.
Мясо всегда покупала у кошерного мясника, где оно было дороже, ведь животных резали сложным образом согласно предписаниям раввина. В двадцатые годы царила инфляция, и каждый полдень из магазина отца приезжал на велосипеде мальчик-посыльный и привозил маме что-то из уже полученных денег, чтобы она могла сходить за покупками. На следующий день эти деньги стоили бы уже гораздо меньше. Мама сразу бежала к мяснику, чтобы купить колбасу или мясо на вечер.
Однажды она стояла в магазине и наблюдала, как фургон остановился у дверей, выгружая мясо.
Возвращаясь домой, заметила, как тот же самый фургон стоит за углом перед лавкой некошерного мясника. Мама возмутилась: «Почему я должна платить больше, если кошерное мясо все равно лежит рядом с трефным?»