Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 8 из 65

Однако требовалось получить какую-то профессию, благодаря которой можно зарабатывать деньги. Точно так же, как и Гуши, Артур отказался от собственной мечты ради семьи.

Он взялся за торговлю: сначала во Франкфурте, а немного позже в Берлине. Там он очень скоро познакомился с моей мамой. И вскоре после этого сделал ей предложение.

Она согласилась: хотела наконец создать свою семью и вести полноценную жизнь. Предыдущие две возможности упустила, а этой хотела воспользоваться любой ценой.

Перед помолвкой отец мало рассказывал невесте о своей семье. Гуши знала, что у Артура еще есть брат и сестра, и все же он избегал расспросов. Прошло некоторое время, прежде чем молодой человек наконец взял ее с собой в Гессен, чтобы познакомить с родными.

Стоя перед домом будущей свекрови в Лангене, недалеко от Дармштадта, Гуши даже отдаленно не представляла, что ее ждет. Мать Артура, Бетти, открыла дверь, чтобы поприветствовать. Едва Гуши протянула ей руку, как заметила на заднем плане фигуру в темном коридоре. Та вышла из тени и двигалась к ним со странным подпрыгиванием – напоминало движение обезьяны. Девушке с трудом удалось подавить крик.

– Это мой брат Салли, – сказал Артур.

Фигура приблизилась, и только теперь Гуши разглядела, что это, несомненно, человек с совершенно нормальной головой: волосы были тщательно уложены назад с помощью бриллиантина. Голова располагалась на совершенно нормальном туловище, одетом в хорошо подогнанный пиджак, явно сшитый на заказ. Руки были обычной длины, кисти ухоженные. Гуши заметила даже толстый золотой перстень с печаткой на левой руке, которой он опирался на короткую палку.

Только ноги были недоразвитыми: маленькие и такие же кривые, как у обезьяны, и торчали из туловища неловко и бесполезно. Вся фигура едва доставала Гуши до талии.

Салли протянул руку. Она взяла ее, но тут же отпустила. И не произнесла ни слова. Артур снял с нее пальто и провел по коридору в гостиную.

Там, на диване, за тяжелым столом в стиле бидермайер, уже накрытым кофейной посудой, сидела сестра Артура Лина. Гуши вздохнула.

Та казалась совершенно нормальной. Но, сев рядом, Гуши увидела, что и у Лины ноги недоразвиты, правда, не такие короткие и изогнутые, как у Салли, только обуты в высокие тяжелые ботинки на шнуровке и закреплены толстыми металлическими рейками, которые доходили Лине почти до колен.

Гуши старалась не подавать виду, насколько она напугана. Попивая кофе маленькими глоточками и с трудом поглощая пирог, она размышляла, означало ли это конец ее третьей любви. Девушка была глубоко разочарована в Артуре, больше всего в том, что он скрывал инвалидность брата и сестры. Как можно доверять такому мужчине? Она думала о расторгнутой помолвке с двоюродным братом. Кто может гарантировать, что дети, которые были бы у них с Артуром, не родились бы такими же уродливыми?

Они уехали обратно в Берлин. Мама сохранила помолвку. Простить его было нелегко, но на этот раз не хотелось отказываться от мужчины, с которым Гуши представляла будущее.

Немного позже отец забрал свою мать, брата и сестру в Берлин, где они поселились в одной квартире.

Несмотря на первоначальный шок, уже на первой встрече Гуши обнаружила, что Салли и Лина абсолютно нормальны психически. Хотя Салли и передвигался по дому только странной подпрыгивающей походкой, по улице он ездил на трехколесном велосипеде. А вот головой пользовался прекрасно. Он был гением математики, к тому же очень музыкальным. А еще прекрасно играл на фортепиано. По профессии он был дипломированным бухгалтером и позже вел всю бухгалтерию моего отца.

Тетя Лина тоже зарабатывала сама. Она была модисткой и изготавливала шляпы в новой берлинской квартире на швейной машинке «Зингер», которую переоборудовали так, что та управлялась рукояткой вместо ножной педали. Благодаря направляющим и опоре она могла работать довольно-таки хорошо. Выходя из дома, Лина никогда не пользовалась тростью – была слишком тщеславна для этого. Вместо этого брала зонтик – выглядело более элегантно.

В то время инвалидов скрывали от общества. Родственники мамы никогда не приглашали Лину и Салли на семейные праздники или за город. Мы навещали их чаще.

За исключением искалеченных ног, дядя Салли был красивым мужчиной. Он носил волосы чуть длиннее обычного, и на пальце всегда красовался большой перстень с печаткой. У него даже была девушка, которая часто сопровождала его во время поездок на велосипеде. Я тоже иногда ходила с дядей в кондитерскую на Фридрихштрассе: Салли ехал по тротуару на велосипеде, а я топала рядом.

Августа Гросс и Артур Бендхайм поженились 4 ноября 1920 года. В тот день снова происходила забастовка. Свадьба пришлась на бурное время: в 1919 году были убиты Роза Люксембург и Карл Либкнехт, в начале года вступил в силу Версальский договор, что означало репарационные выплаты и инфляцию.

Безработица достигла угрожающих размеров, и это все чаще приводило к восстаниям, демонстрациям и забастовкам.

В день свадьбы родителей не ходил трамвай. Не было ни газа, ни электричества. Повсюду на улицах царил хаос, люди сновали туда-сюда, образовывали маленькие и большие группы, которые с подозрением разглядывала прибывавшая полиция. Жених и невеста ехали к храму в карете. Отопления не было и там. Во время празднования ледяной зал для богослужений освещался десятками свечей.

Само начало их брака было плохим предзнаменованием, как сказала позже мама.

Сразу после свадьбы отец взял на себя пуговичный бизнес Гуши: третий раз, когда она передала другому бизнес, принадлежавший ей лично и построенный в одиночку. Первым руководила ее сестра Джетти, вторым – ее отец. Третий теперь принадлежал мужу.

У Артура Бендхайма были большие планы. Производства пуговиц оказалось недостаточно. Вместо этого он основал крупный бизнес с кнопочными машинами и необходимыми аксессуарами, которые продавал в галантерейных магазинах, модных ателье и фабриках по производству плиссе. Августа Бендхайм, урожденная Гросс, теперь стала домохозяйкой и матерью – не совсем добровольно. Только мне это стало ясно, а может быть, и ей самой, лишь позднее.

Я родилась через год и день после свадьбы. Мама испытала облегчение от того, что я здорова. Мои ноги не были искалечены, чего она втайне боялась.

До четырех лет я оставалась единственным ребенком в семье.

Меня любили и баловали, особенно вторая жена дедушки Вильгельма Адель, которая называла меня просто «мышка».