Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 10 из 65

Так прекратило существование кошерное домашнее хозяйство родителей. С того момента у нас было все, что подавали к столу в нееврейских семьях. Мои бабушка и дедушка, однако, придерживались еврейских законов питания до последнего. Когда Гитлер пришел к власти и запретили резать скот по еврейскому ритуалу, они полностью отказались от мяса и питались строго по-вегетариански.

Когда я стала старше и поступила в еврейскую школу на Гроссе Хамбургер штрассе, все, что было связано с жизнью евреев и еврейскими праздниками, я посчитала очень красивым и интересным. В то время я была настроена на соблюдение еврейских канонов, может, даже больше, чем мама, и явно сильнее, чем отец, который мало заботился о соблюдении заповедей. В детстве родители воспитывали его в строгой религиозной манере. В какой-то момент он начал бунтовать против этого и отвергал все, что было связано с религией.

Во время недели на Песах различия между поколениями бабушек и дедушек и родителей становились особенно заметны. На этой неделе нельзя было есть обычный хлеб, только пресную мацу, которая напоминала о поспешном исходе евреев в пустыню.

Первый вечер всегда отмечался в доме дедушки Вильгельма и бабушки Адели. Ели мацу и яйца, сваренные вкрутую, которые окунали в соленую воду, символизировавшую слезы, пролитые евреями в пустыне.

Как самый младший ребенок, мой брат задавал традиционный вопрос: «Что отличает эту ночь от всех других?», – и дедушка Вильгельм читал Агаду

[1]

[Агада – сборник молитв, благословений, комментариев к Торе и гимнов, прямо или косвенно связанных с темой исхода из Египта и обрядом праздника Песах. Чтение пасхальной Агады в ночь Песаха – обязательная часть застольной трапезы.]

.

А у нас дома эта неделя была не более кошерной, чем обычный день. Я единственная, кто еще пытался продемонстрировать верность заповедям. Однажды у нас даже было жаркое в горшочке с прекрасным соусом к нему. Я сидела за столом и смотрела, как отец макает в него хлеб. Во рту у меня пересохло. Я тоже любила так делать. Некоторое время удавалось сопротивляться, но в конце концов я взяла кусок хлеба и обмакнула его в соус. Как же это было вкусно! Благочестие мое недалеко ушло.

Бабушка Адель тоже очень хорошо готовила. Что подавалось к столу, зависело от того, «молочный» день или «мясной», – по законам кашрута молочные и мясные продукты строго разделены. В «мясные» на ужин готовили гусиное сало и сервелат, в «молочные» – рольмопсы под соусом ремулади, копченую камбалу. В пятницу вечером, в шаббат, она готовила традиционный ужин из супа, рыбы и курицы.

Каждое субботнее утро дедушка надевал цилиндр и отправлялся в синагогу на Линденштрассе, где богослужение было особенно торжественным, с органной музыкой, смешанным хором и мелодиями кантора Левандовски. Мы тоже ходили туда по большим праздникам.

Однако отмечали не только еврейские праздники. Декабрь означал для нас не только Хануку, Праздник огней, но и Рождественскую ночь.

По крайней мере, у дяди Пауля и тети Марты и их четырех детей на Лейбницштрассе каждый год устанавливали огромную, пышно украшенную рождественскую ель – «для курьеров-христиан», как официально сообщалось.

Дети получали в первый день красочные тарелки с орехами, конфетами и подарками. Мы называли это время «Рожднука».

Все Хехты были «весельчаками», щедрыми и общительными. В первую очередь зарекомендовал себя как настоящий жизнелюб мой дядя Бруно по прозвищу Брунхен: всегда элегантно одетый, с сигаретой в уголке рта, одна рука небрежно засунута в карман. Но любимым дядей был Пауль, муж Марты – полный и очень добродушный. Вместе с зятем Рихардом он владел мебельной фабрикой.

Когда началась инфляция, Пауль и Рихард купили на двоих загородное поместье на озере Шармютцельзее. В то время каждый пытался вложить деньги в недвижимость и другие постоянные величины. Дедушка Вильгельм приобрел дом в районе Панков, чтобы сдавать его в аренду.

Тем временем вся семья пользовалась любой возможностью, чтобы поехать на озеро Шармютцельзее. По выходным, на Пасху, на Троицу, во время летних каникул родителям и нам с братом отводились две комнаты с кухней в доме для прислуги на протяжении многих лет.

Когда в начале лета мы отправлялись в поместье на повозке с грузом чемоданов и горничной, казалось, нам больше никогда не придется возвращаться в город. Скучно на озере не было, ведь у нас с братом было девять дядей и две тети и, следовательно, множество двоюродных братьев и сестер, с которыми мы могли играть, плавать и совершать прогулки на лодках.

Поместье находилось на частной дороге, расположенной немного в стороне. Там был особняк, дом для прислуги, конюшни для лошадей по имени Паша и Лотта и кареты, чтобы их запрягать в нее. Кроме коров и свиней там находилась и большая птицеферма с собственным ветеринаром для кур, что произвело на нас, детей, большое впечатление. У поместья была своя пристань для купания с лодочным сараем и кабинами для переодевания.

Тропа к озеру проходила мимо утиного пруда и теннисных кортов. Потом пробиралась между фруктовыми садами, где осенью мама любила собирать падалицу, из которой варила компот и варенье. Еще там были клубничные грядки, живые изгороди из крыжовника, кусты красной и белой смородины. В теплицах росли помидоры и сорт роз, который выращивала тетя Марта и которым очень гордилась. Дети называли их «розы Маршаньель», потому что не поняли правильного названия: это были старомодные, плотно набитые, с дурманящим запахом золотисто-желтые чайные розы сорта «Маршал Ньель».

Причал внизу у озера уходил далеко в воду. Заканчивался солярием. Рядом с лодочным домиком, выкрашенным в белый цвет, находились две кабинки для переодевания: женская слева, мужская справа. Деревянные лестницы спускались в воду. В этом месте было настолько глубоко, что ребенок стоять там уже не мог.

Мама рано научила меня плавать. Брат тоже научился, когда был маленьким. Да и сама мама любила воду. Только папа не умел плавать.

Став постарше, мы играли в настольный теннис или ставили пластинки и танцевали под них, особенно свинг. Большинство моих двоюродных братьев и сестер были на несколько лет старше меня. Моего брата Ральфа, самого младшего, обычно не брали. Он часто находился один, был мягким мальчиком, который делал все спокойно и сосредоточенно. Дядя Пауль особенно любил его. Когда Ральф в очередной раз неспешно и размеренно прошелся по двору, заложив руки за спину, дядя Пауль почтительно произнес: «Смотрите! Вот идет господин управляющий!»