Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 11 из 65

Но лето каждый раз подходило к концу, и мы ехали обратно в Берлин со всеми чемоданами и горничной. Начиналась школа. Не скажу, чтобы там мне нравилось, особенно когда в десять лет я перешла в среднюю школу еврейской общины на Гроссе Гамбургер штрассе. Это было в 1931 году. Тогда мы жили в районе Берлин-Митте. В этой школе мне сразу стало неуютно. Я с удовольствием училась бы в обычном лицее. Чуть позже, после прихода Гитлера к власти, я все равно не смогла бы больше учиться, ведь еврейским детям это было запрещено.

Особенно амбициозной ученицей я не была, хотя некоторые предметы мне нравились, а географию я даже любила. Самым приятным было путешествовать, водя пальцем по карте. Двумя другими любимыми предметами стали рукоделие и физкультура.

В возрасте четырех или пяти лет я уже ходила в спортивный клуб.

Сначала родители пытались отправить меня на занятия балетом в одну из танцевальных школ известной танцовщицы Мэри Вигман вместе с двоюродной сестрой Марион, дочерью моего дяди Курта Хехта и его жены-христианки Анны, но танцы мне не понравились. В конце концов я оказалась в еврейском гимнастическом клубе «Баркохба» и была счастлива. Моя специализация – легкая атлетика, прежде всего – бег на 100 метров и эстафета.

А вот Ральф любил ходить в школу. Он был асом в математике и лучшим в классе по многим предметам. Кроме того, был очень музыкален: учиться играть на скрипке начал в семь или восемь лет.

Чтобы он тоже немного занимался спортом, знакомый врач посоветовал маме отдать брата в какую-нибудь секцию. Доктор Кон был заядлым боксером и, увидев брата, посчитал, что Ральф должен обязательно учиться боксу. Так он стал членом еврейского боксерского клуба «Маккаби Берлин».

Четыре года, которые разделяли нас с Ральфом, были тогда для меня большой разницей. Мы редко делали что-нибудь вместе. Я много общалась с друзьями, Ральф оставался дома, упражнялся на скрипке и учился. Я любила его, конечно, но мало думала о нем. Если бы я знала, как мало у нас осталось времени, попыталась бы стать ближе. Так что могу сказать, что любила брата, но на самом деле не очень хорошо его знала.

Пытаюсь представить, каким бы он стал: как мужчина, как отец, как пожилой человек. Но всегда вижу перед собой мальчика в роговых очках с густыми черными волосами, медленно и с достоинством шагающего по двору поместья, скрестив руки за спиной.

Несколько лет назад у нас с Ральфом неожиданно появился старший брат: одна из сестер Гуши давно умерла, а когда умер и ее муж, младших детей – Эриха и Анни – отправили к родственникам. Анни поселилась у бабушки и дедушки, Эрих попал к нам после нескольких обходных маневров. Он был на семь лет старше меня и прожил в нашей семье много лет. Я сразу стала считать его старшим братом.

В начале 1933 года он покинул нас. Все время говорили: «Эрих в СДПГ

[2]

[Социал-демократическая партия Германии, одна из старейших и крупнейших левоцентристских политических партий Германии, основана в 1863 году.]

. Что именно это означало, я не знала, слова звучали таинственно и опасно. В январе он участвовал в драке во время демонстрации. Насколько я поняла, это были «нацисты». Больше всего на меня произвело впечатление, что Эрих был весь в синяках и с рваной раной на голове.

– Полиция меня не поймала, – сказал он, – повезло.

Что полиция могла хотеть от Эриха? Он сделал что-то плохое?

Несколько дней спустя брат собрал вещи, покинул нашу квартиру и отправился на Силезский вокзал – поехал в Биелитц в Верхней Силезии, совсем недалеко от Тешина, где жила его старшая сестра Хильда, которая к тому времени вышла замуж.

Возможно, он решил покинуть Берлин, предчувствуя, что произойдет в ближайшие несколько месяцев. Я даже не пыталась понять причину его ухода. Само это событие было для меня в равной степени непостижимо, как и все остальное, что еще ждало нас в том году. Мне было одиннадцать. Я не спрашивала, почему что-то произошло.

Вскоре к власти прорвались нацисты. Наша жизнь изменилась в корне. Только до того, как мы осознали, насколько действительно угрожающи эти изменения, прошло не много времени.

После появления Гитлера у власти начались проблемы в браке родителей. Мы, дети, многого не замечали. Они не спорили, не шумели, но что-то изменилось. Будто воздух в квартире стал более разреженным, и нам было трудно дышать. Это походило на приближающуюся грозу, когда первое, что ощущаешь, – усиливающееся давление в голове. Родители вообще больше не разговаривали друг с другом. И это было страшнее всего.

Разногласия усиливались по мере того, как ухудшалась политическая ситуация. В свои тринадцать лет я не могла точно сказать, что творилось снаружи, но чувствовала, как люди, которых мы знали, были более подавленными. В газетах писали о «евреях» то, что я не понимала.

Для нас с братом и то и другое было табу – кризис в браке родителей и Гитлер. Об одном дома вообще не говорили, о другом почти не говорили.

1 апреля 1933 года нацисты организовали первый бойкот еврейских предприятий. Позже последовал запрет на профессию для еврейских чиновников и государственных служащих. Отец работал не по найму, так что запрет на профессию нас не касался, нашему существованию пока ничего не угрожало.

Причин реагировать не было. Родители ждали и пытались продолжать жить нормально, насколько это возможно. Мы жили так, будто надеялись, что этот Гитлер просто снова исчезнет, в некотором смысле в одночасье, так же быстро, как и появился.