Страница 12 из 65
«Гитлер не исчезнет, это мы должны уйти»: мир рушится
Молчание между родителями становилось невыносимым. В 1935 году, через пятнадцать лет после свадьбы, которая, по словам моей матери, состоялась под плохой звездой, Августа и Артур Бендхайм сдались. Они расстались.
С нами об этом не говорили. Лишь позднее я смогла истолковать некоторые замечания матери. Когда родители поженились, они были знакомы меньше года. Гуши любила Артура, но, по-видимому, большой, страстной любви никогда не было. Жизнь в качестве домохозяйки и матери никогда не приносила ей счастья. До брака она была самостоятельной молодой женщиной с собственным небольшим предприятием и в то время жаждала семьи.
Но теперь, в повседневной жизни, она не могла смириться, что мой отец решил, будто их совместная жизнь – это когда он уходит из дома по утрам в свою фирму, а она остается дома. С тех пор как Гуши была на седьмом месяце беременности мной, он продолжал вести бизнес в одиночку. Между тем маленькое предприятие по изготовлению пуговиц превратилось в крупную компанию, и произошло это без участия Гуши. Хотя все началось именно с нее.
Наш выезд из квартиры стал более существенным событием, чем приход Гитлера к власти, который до сих пор для меня вообще ничего не изменил. Фургон с мебелью ехал впереди.
Упаковщики загрузили на грузовую платформу ту часть мебели, которая теперь должна была принадлежать нам: моему брату, маме и мне.
Я с облегчением заметила синий диван. И в то же время у меня перехватило горло, когда увидела, как его сносят вниз по лестнице. Это был мой корабль, мое облако. Он мог превращаться во все, что я только могла представить. Для меня он означал безопасность, защищенность, в том числе потому, что это был
наш
диван, секретный центр нашей жизни. Я сомневалась, что в каком-то другом месте он сможет проявить свою магию.
Мы переехали на улицу Нибурштрассе, недалеко от Курфюрстендамм, в буржуазный район с широкими тротуарами и обсаженными деревьями улицами. Квартира была большой и светлой, с бесконечно высокими потолками. По утрам я ездила в школу по надземной железной дороге. На остановке «Биржа» выходила. Оттуда нужно было пройти еще немного до школы по Гроссе Гамбургер штрассе.
Отец тоже переехал – мы не знали куда. Это походило на молчаливое соглашение: он не спросил, хотим ли мы его навестить, а мы и не требовали. Раз в неделю он приезжал и забирал нас на нашей «БМВ», на которой мы раньше часто ездили на природу. Потом мы обычно заезжали к бабушке Бетти, тете Лине и дяде Салли.
Каждый раз после этого мы с братом пребывали в замешательстве. У бабушки Бетти нас спрашивали о маме. А дома она хотела знать, что было у отца и бабушки: «Они спрашивали обо мне?» Мама старалась спрашивать весело и вскользь, но голос дрожал от напряжения.
«Что они сказали обо мне?»
Никто не требовал от нас принять чью-то сторону. Тем не менее казалось, что меня безмолвно спрашивают: «Кого ты больше любишь?»
Кому я хранила верность, отцу или матери? Я чувствовала себя обязанной принять решение. Мама всегда заботилась обо мне и баловала, постоянно была рядом, когда я болела. Отец, несмотря на всю свою энергичность, был нежным. В детстве я так его обожала, что мама часто ревновала и говорила: «Ты любишь его больше, чем меня!»
Я была папина дочка. Несмотря на это, отец все чаще казался мне чужим и загадочным. Я добивалась его внимания. А мать была ближе. Такая умная, такая изобретательная, я безоговорочно ей доверяла. Пока она была со мной, не могло ничего случиться.
После расставания родителей все пошло наперекосяк. До сих пор наша жизнь была отлаженной структурой: школа, работа, семейные ритуалы и совместные начинания, защищенные сетью, которую натянули многие родственники матери. Теперь эта структура начала разрушаться. Силы, воздействовавшие на нее, поступали одновременно изнутри и снаружи.
В течение 1935 года настроение в Берлине становилось все более угнетающим: постоянно поступала информация об арестах. Мы проходили мимо магазинов с замазанными витринами. О том, что их владельцы были евреями, мы раньше даже не подозревали. «Не покупайте у евреев» – какие это были евреи? Те, что на карикатурах в «Штюрмере»? Подобные изображения не имели к нам никакого отношения. Чтобы понять, что нацисты хотят изгнать нас из общества, и сделать из этого выводы, требовалось осознать, что в их глазах мы «другие». Но мы не другие. И поэтому нам не хватило последнего стимула, чтобы сказать: мы больше не можем жить в этой стране.
Не хватало не мужества, а силы воображения. Даже если бы мы на самом деле прочитали все написанное Гитлером, мы не восприняли бы это всерьез. Мы чувствовали, что это к нам не относится.
До 1933 года наша семья никогда не сталкивалась с антисемитизмом. Бойкоты еврейских магазинов казались почти ирреальностью. Это же абсурдно, что людям больше не следует ходить к своему обычному мяснику, пекарю или сапожнику на углу, к которому ходили годами, только потому, что этот мясник, пекарь или сапожник – еврей. Ведь все эти годы они были хорошими мясниками, хорошими пекарями, хорошими сапожниками. У них было прочное место в функционирующем обществе.
В 1936 году я окончила еврейскую среднюю школу на Гроссе Гамбургер штрассе. Вот уже год как действовали Нюрнбергские законы. С того момента проводились различия между гражданами Германии и «гражданами рейха». Евреи не могли быть гражданами рейха. А кто еврей, определили Нюрнбергские законы. Хотя мы все еще были гражданами Германии со всеми обязанностями, почти все наши права оказались утеряны.
Уже три года мы жили под властью Гитлера. В воздухе витала необходимость принятия решения. Остаться или уйти – решение, которое касалось всех, даже если не каждый хотел это признавать. Все больше людей эмигрировали в США или Южную Америку, отправляли на судах имущество, насколько это было возможно, прекращали свое существование, свою жизнь в Германии. Только в нашей семье тема эмиграции вообще не обсуждалась.
Когда в 1935 году бойкая тетя Джетти решила эмигрировать в Бразилию со своим мужем Адольфом, мой отец воспринял это почти как личное оскорбление:
– Ну, разве можно так бросить успешный бизнес!
Для него это оскорбление чести бизнесмена. Сыновья Джетти и Адольфа, Ойген и Ганс, уже эмигрировали: один в Бразилию, другой в Палестину. Ойген открыл собственный бизнес и мог поручиться за родителей.
– В Бразилии можно вполне прилично жить, – сказал Адольф. – Ойгену это удалось. Мы сделаем что-то новое.
– Как хотите, – ответил отец, – я, во всяком случае, остаюсь здесь.