Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 13 из 65

В то время мне было трудно сказать, кто прав: дядя или папа.

Я просто приняла то, что решил отец, больше ничего не оставалось. Кроме того, у меня находились другие заботы: нужно было определиться со своим будущим. Для меня это будущее все еще существовало, я видела его здесь, в Германии. В то время как другие решали, остаться им или уехать, меня полностью поглотил вопрос, какую профессию я хочу освоить.

С тех пор как я научилась думать, я любила все, что связано с модой. Возможно, это семейное увлечение. Хотелось заниматься пошивом и дизайном. Через компанию отца я рано соприкоснулась с миром моды. Задолго до 1933 года он купил компанию, которая торговала украшениями для одежды. Ему всегда было недостаточно изготовления пуговиц, и поэтому вскоре после свадьбы он начал расширять бизнес. Вместо того чтобы самому изготавливать пуговицы с помощью машинки и продавать их, он приобрел много машин и перепродал их магазинам и ателье, которые могли изготавливать собственные пуговицы. Для этого им постоянно требовались новые заготовки, которые поставлял тот же Артур Бендхайм. Вскоре он снабжал почти все магазины и дома готовой одежды в Берлине, где были машины по изготовлению пуговиц, соответствующими материалами, а еще экспортировал товар в Данию, Швецию и Голландию.

В конце концов он купил компанию «М. Шлейер» на Хаусфогтайплатц, которая торговала отделкой для одежды, пряжками и стразами. Дядя Салли вел бухгалтерский учет и был оформлен совладельцем бизнеса.

Компания отца пока не пострадала от ограничений нацистов. Это был не магазин, он располагался на одном этаже, поэтому не пострадал от бойкотов или нападений.

В 1936 году я поступила в школу декоративно-прикладного искусства «Фейге унд Страсбургер». Там я научилась рисовать эскизы одежды и рекламу.

Возможностей получить образование для молодых евреев оставалось не так много. «Фейге унд Страсбургер» – одна из них. Многие из тех, кто ходил в эту школу, делали это с целью провести время до эмиграции. Я – нет. Я хотела заниматься готовой одеждой, сама создавать платья. Мне понравилась атмосфера вокруг площади Хаусвогтайплац, где находилось большинство модных ателье, причем все еще в руках евреев. Это был мой мир. И я строила большие планы.

В том же году произошло нечто, что вселило в меня надежду: родители снова сошлись. На этот раз они тоже не объяснили причину. Мы чувствовали, что это делалось ради нас, детей, но, возможно, еще и потому, что казалось, будто мир вышел из-под контроля. Походило на желание что-то противопоставить неопределенности вокруг.

Отец нашел для нас новую большую квартиру на Нойе Фридрихштрассе. Пока мы обустраивались, друзья и родственники упаковывали вещи. Дядя Адольф и тетя Джетти действительно эмигрировали в Бразилию. И тем не менее отец все еще верил, что все придет в норму.

Когда мама осторожно затронула тему переезда, он отмахнулся.

– А как же моя мать? Что с Линой и Салли? Они ведь никому не будут нужны!

И был прав: мало у кого был шанс начать новую жизнь в США, Южной Америке или Австралии, имея болезнь или инвалидность. Каждый иммигрант должен был пройти медицинское обследование. Ни одна страна не принимала тех, кто не мог о себе позаботиться. Видимо, этот факт казался отцу скорее облегчающим обстоятельством. Один, без семьи, за которую несет ответственность, он эмигрировать не хотел. Также ему не хотелось отказываться от своего предприятия ради смутной перспективы неопределенного будущего в изгнании.

Семья воссоединилась. Гуши и Артур разговаривали друг с другом, как и раньше. Пока другие расставались, мы снова зажили как семья. У нас был автомобиль. В квартире на Нойе Фридрихштрассе было одиннадцать комнат. Мы даже снова наняли горничную, однако на этот раз не девушку, как раньше, а пожилую женщину: по новым законам еврейским семьям разрешалось нанимать прислугу-немку только в том случае, если ей больше 45 лет. Любовная связь между евреями и неевреями была запрещена: нацисты, по-видимому, исходили из того, что у каждого еврея-хозяина был роман с горничной-немкой.

Мы с Ральфом наслаждались новым ощущением нормальности. По воскресеньям ездили на машине в замок Марквардт или посещали кафе на Курфюрстендамм. Будучи начинающим художником-модельером, я рассматривала платья и костюмы людей, которые проходили мимо нашего столика. Я уже была не школьницей, а молодой женщиной, которая получила настоящую профессию. И чувствовала себя очень взрослой.

Однажды в кафе «Вин» мимо нашего стола прошел идеально скроенный костюм. Я подняла взгляд. Мужчина, одетый в него, был поразительно высокого роста, с темными волосами.

Он был загорелым, будто только что вернулся из долгого отпуска, не бледный и напряженный, как и большинство из нас в это время. Я могла себе представить, что он еврей. Клиентура в кафе «Вин» была преимущественно такой, даже тогда.

Вместе с другом костюм присел за стол, который находился слишком далеко от того, за которым сидели мы с родителями. Я решительно встала и направилась в туалет. Пройти нужно было мимо него: я надеялась, он меня заметит. Поэтому двигалась особенно медленно. Он даже не глянул в мою сторону. Я бегала в туалет и обратно не меньше трех раз в течение получаса, пока родители не выдержали. Мы пошли домой, и я грустила несколько дней.

Примерно неделю спустя мама как бы между прочим рассказала, что звонил господин Левин.

– Левин?

– Да, он давно знаком с Ойгеном и тоже хочет уехать в Бразилию. Я должна рассказать ему все, что знаю о стране. Он придет завтра на кофе.

На следующий день я, как всегда, вернулась из художественной школы, когда мне вдруг пришло в голову, что, наверное, нам предстоит скучный разговор с пожилым человеком, желающим эмигрировать. Я не особо торопилась, снимая пальто. Уже в коридоре услышала голос из мужской комнаты и открыла дверь: там сидел он, человек из кафе «Вин», и улыбался мне.

– Филипп Левин.

Он встал и протянул мне руку.

– У господина Левина ателье на Хаусфогтайплац, – сообщила мать.

– Я учусь в школе моды.

– Тогда заходите как-нибудь. Может, я смогу помочь вам с эскизами.