Страница 21 из 65
– Разве он не сказал, что его контакты находятся в Штутгарте? – спросила мама. – В американском консульстве?
– Нам нужно в Штутгарт, – решила госпожа Мейснер, – лучше всего, если поедут Марго и Клер.
Сказать просто, но зимой 1940–1941 годов это было опасное путешествие. Евреям не разрешалось покидать места проживания. Если бы в поезде кто-нибудь поинтересовался нашими удостоверениями личности, это могло означать арест. Кроме того, в Штутгарте мы никого не знали. Оставалась лишь надежда, что в американском консульстве нам помогут.
Две еврейские девушки, одни во время войны, пересекли всю Германию. Мне было девятнадцать лет, Клер Мейснер едва ли старше. Рано утром мы сели на поезд. Поездка заняла много часов. Каждый раз, когда кто-то распахивал дверь нашего купе, мы вздрагивали, но это всегда был пассажир, который садился в поезд по дороге, или контролер.
Ближе к вечеру мы прибыли в Штутгарт и добрались до консульства, спрашивая дорогу. К счастью, там было открыто.
В секретариате никогда не слышали имя нашего посредника. Секретарша отправила нас дальше к сотруднику консульства.
– Я не знаю, – сказал чиновник, – во всяком случае, здесь он не работает.
– Он с кем-то здесь дружит, – заметила я.
– Можете опросить всех.
Мужчина встал и отвел нас в соседний офис. Очевидно, ему было жаль нас. Мы с Клер устали от поездки и были бледны от страха и голода: почти ничего не ели весь день.
Затем осторожно расспросили сотрудников. Того человека не знал никто. Никто о нем никогда не слышал.
Совершенно обескураженные, мы вернулись на вокзал и сели на ночной поезд до Берлина. Домой вернулись рано утром. Мама и госпожа Мейснер сидели рядом на диване, бодрствуя. Они не спали всю ночь и ждали нас.
Мама винила себя.
– Мы отдали ему все деньги. Последние деньги! Фредд и Эгон. Я познакомила его с обоими!
Она заплакала. Впервые за долгое время я увидела мать в отчаянии. Собственное несчастье она могла перенести, но не то, что несет ответственность за несчастья других. Мгновение спустя она снова была полна решимости.
– Это моя вина. Я сама поеду в Штутгарт. Мне нужно все устроить.
На следующий день в четыре часа утра мама ушла из дома. Я встала, чтобы приготовить ей завтрак и проводить до двери.
– До завтра, – сказала она, – ложись спать пораньше. Не жди меня.
Я осталась одна с братом в квартире госпожи Мейснер. Около десяти часов, как всегда, пошла в Культурбунд и провела там весь день.
Вечером пришла домой и приготовила ужин вместе с госпожой Мейснер. Потом мы ждали. Мы были слишком взволнованы, чтобы лечь спать пораньше. Около полуночи я отправила Ральфа в кровать. Госпожа Мейснер и Клер постепенно устали и распрощались. Я была единственной, кто не спал, и легла на наш синий диван, стоявший в гостиной. Раз в несколько минут смотрела на часы. Я слишком нервничала, чтобы спать, и в то же время изо всех сил боролась с усталостью.
В какой-то момент утром я заснула. Когда проснулась, было уже светло. Я вскочила и побежала в спальню. Наверняка мама лежала в постели и спала. Она пришла очень рано и не хотела меня будить.
Однако кровать оказалась пуста. На другой лежал Ральф. Он только что проснулся и сонно смотрел на меня близорукими глазами.
Ему было четырнадцать, но в этот момент он походил на маленького мальчика.
– Где она? Уже здесь?
– Нет. Но обязательно придет сегодня вечером. То, что ее еще нет, – хорошо. Она точно встретила того мужчину и поэтому опоздала на поезд.
На следующую ночь я снова лежала на синем диване и ждала. Потом спала с Ральфом, который плакал, пока не уснул. Мы ждали день, два дня, неделю. Гуши не появилась.
Ральф сломался. Еще ни дня в своей жизни он не провел без мамы. Я пыталась утешать его, но не знала, что сказать. Он почувствовал: что-то случилось. Я и сама была в таком отчаянии, что не делала ничего, кроме как часами лежала рядом с ним и гладила его волосы. В итоге от волнения у него поднялась высокая температура: тело спряталось в болезнь. Может, так лучше. Хотя теперь я должна была заботиться о нас обоих. Вечером я возвращалась из Культурбунда, нагруженная огромными пакетами, в которых были костюмы, – их требовалось перешить. Ночи напролет я сидела за машинкой и шила, а утром относила костюмы обратно в театр. Мне нужно было ходить по магазинам и готовить, ухаживать за братом и утешать его. При этом я чувствовала себя одинокой и покинутой. Мы ничего не слышали о матери несколько недель.
Однажды в почтовом ящике появилось письмо. Оно было из гестапо. Я вскрыла конверт еще на лестничной клетке. Адресовано мне. Повестка в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе.
Наверху, в квартире, я показала повестку госпоже Мейснер.
– Мне нужно в гестапо!
Она не отреагировала. Просто сидела за кухонным столом, неподвижно.
Только тогда я увидела, что перед ней на столе лежит лист бумаги. Такое же письмо, какое получила я.
Через огромные железные решетчатые ворота я вошла во внутренний двор штаб-квартиры гестапо. Было страшно. И одновременно надежда, что я что-нибудь узнаю о матери, может, даже увижу ее.
Ворота захлопнулись за мной с громким стуком. Было ощущение, что в этот момент за пределами ворот оказался весь мир. Где мама? Возможно, сейчас она в этом здании, где-то там, за одним из окон, в комнате для допросов или в камере.
Я прошла через еще одну решетку. За ней сидел эсэсовец. Мне приказали сообщить о себе в комнате с определенным номером.
Я знала, что повестку получила и госпожа Мейснер. Только не была готова к тому, что в этой комнате соберется так много людей. Некоторых я знала. Там были и Эгон Маркус, и Фредди Берлинер. В какой-то момент начали вызывать по фамилиям. Один за другим люди выходили из комнаты. Никто из вызванных не вернулся. Я пыталась представить, что с ними случилось. Говорила себе, что они наверняка давно покинули здание через другую дверь, складывалось ощущение, будто все просто исчезают. Здание было само по себе чем-то нереальным. Дом, который, казалось, поглощает и уничтожает всех, кто заходит внутрь.
– Эгон Маркус!
Его вызвали на допрос. Полчаса позже настала очередь Фредди Берлинера. Потом – госпожи Мейснер. За все время мы не произнесли ни слова, прощались лишь взглядом.
Я думала о брате, который лежал дома больной и волновался. Думала о матери и о том, в чем гестапо могло ее обвинить. Очевидно, все в этой комнате имели какое-то отношение к нашему посреднику из Штутгарта.