Страница 22 из 65
Прошло несколько часов. В комнате было тепло, все окна закрыты, и я бесконечно устала из-за духоты. Я почти не обращала внимания на происходящее вокруг. В какой-то момент я подняла взгляд и увидела, что нас осталось двое: я и пожилой мужчина. Его позвали, я осталась одна и апатично уставилась перед собой. На голых, выкрашенных в бледно-зеленый цвет стенах комнаты ожидания не было ничего, на чем можно было задержать взгляд.
– Марго Бендхайм!
Прозвучало почти как спасение. Человек в форме провел меня по длинным коридорам в другую комнату – помещение для допросов. В центре располагался стол, у которого я должна была сесть. Через несколько минут вошел офицер гестапо и занял место напротив.
Офицер начал расспрашивать меня.
– Где вы живете?
– Скалитцерштрассе, 32.
– Где находится ваша мать?
– Я не знаю.
– Где вы храните семейные драгоценности?
– У нас больше нет драгоценностей.
– Вы были когда-нибудь в Штутгарте?
– Да.
– В американском консульстве?
Я кивнула.
Затем он назвал много имен, в том числе имя посредника.
– Вы знаете, кто это?
– Да.
Я не знала, было ли это правильным решением. Я не знала, что уже сказала мама.
Многие вопросы повторялись, я должна была следить, чтобы всегда давать одни и те же ответы и не говорить ничего такого, что могло поставить под угрозу всех нас. Постепенно удалось понять из его вопросов, что случилось с матерью. Человек, который якобы имел хорошие связи с консульством, оказался мошенником. Кто-то донес на него. Его арестовали, отвезли в гестапо. Поскольку тот человек подозревал, что донесла мать, он начал перекладывать часть вины на нее: обвинял в том, что она переправляла за границу ценные вещи. Якобы в наших ящиках, которые давно хранились на складе транспортной компании, упакованные и опечатанные для отъезда в Бразилию, находились драгоценности и деньги.
– Что в этих ящиках?
Я лихорадочно размышляла. Невозможно представить, чтобы мама действительно что-то там спрятала. Содержимое проверили и опечатали. Маловероятно, чтобы что-то ускользнуло от внимания сотрудников таможни. Они придирчиво следили, чтобы еврейские ценности не покидали страну. А если ей все-таки удалось? Возможно, она не сказала мне об этом, чтобы защитить. Неужели призналась в чем-то, о чем я ничего не знала? Я приняла решение.
– Откройте ящики и посмотрите. – Я постаралась произнести это равнодушно. – Все они находятся в транспортной компании. Откройте их.
Гестаповец молчал. По-видимому, не знал, что еще спросить, или хотел напугать меня молчанием. Он просто заставил меня сидеть, ничего не происходило. Я оглядела комнату. Остальные тоже были здесь? Куда их потом оправили?
Из комнаты вело несколько дверей. Я попыталась представить, через какую они ушли, Эгон Маркус, госпожа Мейснер и Фредди Берлинер. Гестаповец по-прежнему молчал.
Наконец посмотрел на меня. Я попыталась не отводить взгляд.
– Вы можете идти!
– Что с моей матерью? Она здесь? Могу я ее увидеть?
Гестаповец скрестил руки на груди.
– Конечно нет!
Я встала и вышла из комнаты. В коридоре ко мне подошел другой служащий. Я боялась, что он поведет меня налево вниз по коридору, глубже в здание, что, возможно, запрет меня на замок, как и маму. Даже если офицер гестапо не говорил, я знала: она там. Чувствовала. Служащий повел меня направо, в том направлении, откуда я пришла. Снова за спиной захлопнулась решетка, но на этот раз я стояла по другую сторону ворот. И подумала, что впервые в жизни вижу небо.
Брат ждал меня. Я вышла из дома в первой половине дня, а сейчас вечер. Госпожа Мейснер находилась дома уже несколько часов. Ральф открыл дверь. Он снова плакал. К вечеру у него исчезла всякая надежда. Брат был уверен, что я никогда не вернусь, как и наша мать.
Следующие несколько дней мы жили в одном и том же ритме. Мы были словно одурманены. Я продолжала работать для Культурбунда и обеспечивала брата.
До сих пор не было никаких известий. Зимой она уехала, а сейчас уже весна. Скоро Песах.
В первый вечер я подумала обо всех других вечерах Песаха, которые мы отмечали в доме бабушки и дедушки. Дед всегда приводил кого-нибудь из синагоги на ужин – людей, которые никого не знали в Берлине, или тех, у кого не было семьи. Он читал вслух из Агады историю исхода евреев из Египта.
В тот вечер мы с братом просто сидели за столом вместе с госпожой Мейснер. Клер не было: уехала в Португалию и успела на последний корабль, направлявшийся в Америку.
Внезапно раздался звонок в дверь. Мгновение мы просто ждали. Не представляли, кто может прийти к нам в вечер Песаха. Звонок прозвенел еще раз. Я подошла к двери и открыла. Там, на темной лестничной клетке, стояла мама, одна и очень бледная. На ней старое зимнее пальто, в котором она ушла более двух месяцев назад.
Словно дар Божий. Мать ни словом не обмолвилась о том, что пережила в гестапо. Она не рассказала, как ее выследили, что пережила в тюрьме. Словно ей хотелось защитить нас от всего ужаса, который творился за стенами. Так было в нашей семье всегда: пока о плохом не говорили, оно не существовало.
Что бы ни произошло в Штутгарте и в штаб-квартире гестапо – и эта попытка покинуть страну провалилась. Неужели нас преследовали несчастья? Может, такова наша судьба – остаться здесь. Казалось, все планы обречены на провал каким-то почти загадочным образом.
Сначала мы не реагировали на опасность: не могли расстаться с бытом, нашей жизнью, имуществом. Когда наконец поняли, что должны покинуть страну, нацисты уже начали забирать все. Теперь мы хотели уйти даже с пустыми руками. Но перед нами закрылись границы. Будто все нас боялись, хотя это мы должны были опасаться за свою жизнь. Немецкие евреи были никому не нужны. Мы представляли собой угрозу. Даже могущественные США боялись за свой социальный мир, собственные родственники, которые уже жили в безопасности, не желали поделиться с нами своим скромным достатком. Однако мы не хотели от них ничего, кроме возможности выжить.
Для меня подошел к концу период, во время которого я, несмотря на все беспокойство о матери, жила на что-то. Меня призвали на принудительную работу, и пришлось отказаться от Культурбунда.