Страница 20 из 65
Маму, брата и меня обязали переехать в еврейский дом в район Берлин-Кройцберг, на Скалитцерштрассе, номер 32, к госпоже Мейснер. Кузина Анни и бабушка Адель получили по комнатке в другом районе, далеко от нас. Перспектива первого настоящего расставания с бабушкой наводила на грустные мысли. Я искренне любила ее. Как и мама, она была важным человеком в моей жизни. Конечно, мы проживали в одном городе, но в то время казалось, что от Берлин-Митте до Кройцберга далеко как до луны. Мы знали, что ждет впереди. Из-за комендантского часа нам больше не разрешали свободно передвигаться.
Каждый день могло случиться что-то ужасное, и мы никогда не узнали бы, что с бабушкой. В конце концов, больше не было даже телефона.
Поскольку все вещи с момента неудачной попытки эмиграции хранились в транспортном агентстве, мы ехали только со столом, нашими кроватями, несколькими стульями, лампами, картинами и синим диваном, с которым не могли расстаться, когда двигались в полупустой мебельной повозке на Скалитцерштрассе. Я никогда раньше не видела этого района. В отличие от красивых зданий в стиле модерн вокруг Людвигкирхплац, однообразные многоквартирные дома показались мне мрачными и отталкивающими. Над головами гремела надземная железная дорога. Затем мы остановились перед желтым домом под номером 32. Мы полагали, что он станет нашей последней остановкой в Берлине.
Мама продолжала искать, изучать, планировать. В маленькую записную книжку вносила все адреса, которые могли пригодиться. Она собирала их, как заклинания, как волшебные заговоры, которые, возможно, могли бы спасти нас, даже если непонятно, как их использовать: адреса знакомых, которые жили за границей, адреса и номера телефонов туристических агентств, где можно купить переезд на корабле, контакты транспортных агентств. Мы уже упустили так много возможностей: Бразилию, Центральную Америку, Шанхай. Одной из последних осталась Америка, поскольку США еще не вступили в войну.
Однажды мама услышала о человеке, у которого якобы хорошие связи с американским консульством, поэтому узнала его адрес и договорилась о встрече. Она должна была состояться в нашей квартире на Скалицерштрассе, где мы жили вчетвером в трех комнатах.
С новой арендодательницей, госпожой Мейснер, мы прекрасно ладили, хотя нас заселили к ней насильно.
Она родилась в Польше и после Первой мировой войны переехала в Берлин вместе с мужем и маленьким сыном. Вскоре у них родился второй ребенок, дочь Клер. Жертвами «польской акции» в октябре 1938 года, когда нацисты арестовали тысячи польских евреев и выслали из Германии, стали господин Мейснер и его сын. Евреев погрузили в поезда и отправили через немецко-польскую границу, где они на несколько недель застряли в барачном лагере, ведь и полякам эти люди были не нужны. В какой-то момент лагерь расформировали, и с тех пор госпожа Мейснер ничего не слышала о муже и сыне, жила вдвоем с Клер. Обе планировали эмигрировать в Америку. У Клер, родившейся в Берлине, уже был аффидевит и все необходимые документы. Однако у самой госпожи Мейснер почти не осталось возможности уехать, поскольку она полька и номер квоты был астрономическим. Моя мама очень хотела, чтобы и госпожа Мейснер встретилась с человеком, имевшим связи в американском консульстве.
Она была великодушной, и в конце концов в гостиной госпожи Мейснер сидело шесть человек, ожидая таинственного посредника: кроме нас и хозяйки присутствовали актер Фредди Берлинер, он же Альфред Бальтофф, которого я знала по Культурбунду, и Эгон Маркус, наш сценограф. Оба хотели эмигрировать. И у обоих были большие номера квот.
Мы сомневались, что этот посредник действительно придет и что он вообще существует. Все звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но звонок раздался вовремя. Я пошла открывать. Передо мной стоял невзрачный мужчина лет сорока в аккуратно выглаженном костюме и с добрым, открытым лицом.
Вид его вызывал доверие, и это сразу вселило в меня надежду.
– Марго Бендхайм.
Я протянула руку. Он пожал ее и внимательно посмотрел на меня. Я повела его в гостиную. Гость сел к нам за стол.
– Рассказывайте!
Для матери, брата и меня ситуация была наихудшей, ведь у нас не было аффидевита.
– У меня есть, – сказал Эгон Маркус, – только мой номер квоты слишком большой.
Мужчина удовлетворенно улыбнулся.
– Ну, тогда все очень просто: Марго должна выйти замуж за Эгона!
Мы с Эгоном посмотрели друг на друга. То, что я не воспринимала его как мужчину, знали все. И не так я представляла собственную помолвку.
– В Америке можете развестись. Но так Эгон сможет вписать семью Марго в аффидевит. А с номером квоты что-нибудь придумаем.
Этот человек увидел возможности для всех, в том числе для госпожи Мейснер и Фредди Берлинера.
– Я знаю людей в американском консульстве в Штутгарте. Если поговорю с ними, проблем не будет. Лишь одна небольшая компенсация за их усилия.
Все зависело от денег, это ясно.
– Конечно, – ответила мама, – у нас есть.
Каждый дал этому человеку деньги, чтобы тот помог нам уехать. После его ухода мы начали готовиться к свадьбе. Мне не хватало некоторых документов, но их быстро собрали. В конце концов мы с Эгоном пошли в ЗАГС, чтобы подать заявление.
Мы сидели перед регистратором и смотрели, как он листает документы. Наконец он поднял глаза.
– Вам восемнадцать? – спросил он.
– Исполнилось девятнадцать.
– Еще несовершеннолетняя.
Он разложил бумаги на столе.
– А где согласие отца? У вас оно есть?
Об этом я не подумала. Я помотала головой.
– Просто попросите его подписать согласие и возвращайтесь, – сказал чиновник чуть более дружелюбно, – нет причин расстраиваться. Все получится. Поговорите вежливо с папашей.
– Спасибо, – произнесла я и встала.
Мы вышли из ЗАГСа и пошли домой. Значит, нам не пожениться. Я знала, что мама не станет писать второй раз.
Она не попросила бы отца о чем-либо второй раз после того, как он разрушил наши шанхайские планы двумя короткими предложениями, нацарапанными на открытке.
– Бессмысленно, – ответила мама, когда я все рассказала.
Мы не знали, что отца и так больше не было в Бельгии. Письмо никогда бы не дошло.
Теперь маме пришлось попробовать связаться с нашим посредником. По берлинскому адресу его больше не было. Постепенно мы забеспокоились. Ему дали деньги, но мы больше ничего не слышали о нем.
Все сидели за обеденным столом, включая госпожу Мейснер и Клер.