Страница 16 из 65
Только в свой день рождения Ральф заболел, и поэтому бар-мицву перенесли на 12 ноября.
В четверг, 10 ноября, я вышла рано утром на Людвигкирхштрассе. Как и в любой рабочий день, я собиралась на работу в салон госпожи Ланг-Натансон. Прохладное ноябрьское утро, но солнце светило, было чуть позже восьми – казалось, это будет прекрасный день. Только в воздухе странно пахло. Не свежестью, а чем-то острым и странно удушливым, пожаром и дымом. Что-то попало мне в глаз, я смахнула это пальцем: сажа. В воздухе кружились частички сажи. Я подумала, что где-то что-то горит. Но почему на улицах нет людей? Почему я не слышу сирен? Жуткая тишина. Обычно в это время много людей, которые шли рано на работу, как и я. Даже если бы что-то горело, все равно их было бы больше, особенно зевак. Берлинцы такое зрелище не упускали.
Лучше бы вернулась. Но я продолжала идти в направлении Уландштрассе. Вдруг под ногами что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз. Осколки стекла. В нескольких метрах дальше, на углу Уландштрассе, на тротуаре лежала разбитая витрина. Там был еврейский магазин, я это знала. Продуктовый. Тротуар был усеян разбитыми консервными банками, порванными пакетами, растоптанными конфетами. Мужчины в форме СА стояли у входной двери. Стекло в двери тоже было разбито, на нем все еще болталась табличка: «Закрыто».
Не осмеливаясь остановиться, я продолжала путь, стараясь не смотреть на людей СА. Я осторожно перешагивала через разбросанные товары, которые мародеры, очевидно, оставили в спешке. Мне встретился третий человек в форме. Вокруг было все больше коричневых мундиров.
Тем не менее я продолжила путь – теперь хотелось знать, что происходит.
На Уландштрассе было много еврейских магазинов. В каждом разбитые витрины, каждый был ограблен. Изнутри доносился странный запах затхлости и дыма. Снаружи стояли люди из СА. Совершенно нормальные люди с совершенно нормальными лицами. Но так как они стояли в униформе, неподвижные и замкнутые, в них не было ничего человеческого. Они смотрели в пустоту. Такое ощущение, что если бы их взгляд встретился с моим, все было бы кончено. Хруст стекла под ботинками казался мне бесконечно громким. Я повернулась и побежала изо всех сил обратно в пансион Мандовски.
Не прошло и двадцати минут, как я вышла из дома. Когда уходила, еще никто не знал о том, что произошло ночью.
А теперь Мандовски и все постояльцы собрались в столовой. Когда я пришла, мама встала и молча обняла меня. Все смотрели на меня. На каждом из лиц отражалась безнадежность.
Новость распространилась быстро, даже без радио.
– Они подожгли синагоги, – сказал кто-то.
Синагоги горели. Запах проникал в нос и легкие. Осколки стекла, они были повсюду. Это назвали Хрустальной ночью.
Ходило много слухов: якобы в ту ночь арестовали тысячи мужчин. Никто не знал, куда их дели. По кругу ходило одно название: «Заксенхаузен». Концентрационный лагерь. Что там ожидало мужчин, мы и представить не могли.
До этого дня большинство из нас все еще лелеяло иллюзию, будто все будет хорошо. Однажды Гитлеру придется уйти. Не потому, что мы так хотели. Но в какой-то момент неевреи, немцы, не захотят больше мириться с тем, что с нами делают. Теперь мы увидели: никто нам не помог бы. Они даже аплодировали, когда горели синагоги. «Все-таки Германия – цивилизованная страна» – мы годами успокаивали себя этой формулой. Утром 10 ноября 1938 года самообман улетучился.
Теперь всем было ясно: Гитлер никуда не денется. Это мы должны уйти.
В то утро мой брат не пошел в школу. В любом случае, как оказалось, она была закрыта. Через два дня должна была состояться его бар-мицва, но от синагоги, в которой Ральф читал бы тору в первый раз, остались только почерневшие от копоти руины.
Лишь позже я выяснила, что все еврейские предприятия пришлось закрыть, в том числе салон госпожи Ланг-Натансон. Так что я уже потеряла работу, даже не зная об этом.
Несколько дней мы ничего не слышали об отце. Был ли он среди тех, кого арестовали и отправили в Заксенхаузен? Неожиданно для нас, находившихся в Вилмерсдорфе, район Берлин Митте оказался бесконечно далеко. Телефона не было. Выходить из дома мы не отваживались.
Прошла почти неделя, пока однажды днем не раздался звонок. Я осторожно прокралась по коридору к двери. Открыть не решалась. И тут раздался стук, громкий и энергичный, я услышала голос отца.
– Это я! Спускайтесь.
Он стоял внизу на улице и курил, торопливо и глубоко затягиваясь, как всегда. Костюм был помят, но казалось, это единственное, что в нем изменилось. Он кивнул нам с Ральфом, когда мы вышли из дома.
Немного позже мы сидели вместе за большим столом в гостиной квартиры бабушки Бетти.
– Я спрятался, – сказал отец, – но бизнеса нет.
– Как нет? – спросила я.
– Вообще-то все еще там. До второго этажа они не дошли. Только это больше не мое. Предприятие передается в собственность арийца.
«Передача в собственность арийца» – до этого момента мы никогда не слышали о таком.
– Когда я вернулся, в ящике лежало письмо. Мужчина по фамилии Люке, не еврей. Теперь компания принадлежит ему. Вот так. Посмотрим, как долго я им еще понадоблюсь.
В последующие месяцы отец был занят тем, что сворачивал бизнес и передавал его в руки нового владельца. Раз в неделю он забирал нас из пансиона Мандовски и привозил к бабушке Бетти, где мы ужинали. Однажды вечером, уже в апреле 1939 года, он достал что-то из кармана пиджака и бросил на стол. Паспорт.
– Вот что мне дали.
Я взяла паспорт и раскрыла его. Совершенно обычный, но с буквой «е» в нем: «еврей».
– Мне нужно ехать с господином Люке. В Швецию, Данию и Голландию, к моим клиентам за границей. Я должен ввести его туда, чтобы бизнес продолжал действовать. Им нужна валюта.
Вот он, паспорт. Никто из нас в течение последних лет не был настолько близок к возможности покинуть страну. Особенно отец, у которого никогда не было подобного желания.
Никто не сказал ни слова. Мы молчали, но все знали: это путешествие – наш шанс. Шанс уехать и никогда не возвращаться. Мы не знали, воспользуется ли им отец.
Когда пришло время отвезти нас домой, мы, как всегда, последовали за ним к машине. Перед пансионом Мандовски он остановился и вышел вместе с нами.
– Все в порядке? – спросил отец.