Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 15 из 65

На озеро Шармютцельзее мы ездили редко, теперь без отца. Некоторые родственники уже эмигрировали, у дяди Рихарда и дяди Пауля больше не было средств, чтобы в одиночку финансировать поместье Виальдфриден. Уже давно они освободили комнаты в особняке для платных постояльцев. Их приезжало множество. Выезжать за границу евреям запрещалось, и многие радовались возможности сбежать из города на несколько дней. Каждую пятницу подъезжали машины, Рихард с Паулем наняли повара. Добыть продукты было несложно: овощи, картофель и помидоры росли в собственном огороде, куры откладывали яйца, а тетя Марта готовила компот из фруктов, которые мы собирали в саду. Завтрак, обед и ужин расставлялись на длинных столах. Вместе с гостями мы купались, катались на лодках и играли в бадминтон на берегу озера. Было почти как раньше. Только в воскресенье вечером мы отправлялись обратно в Берлин, в город, в повседневную жизнь, которая становилась все более напряженной и гнетущей.

Теперь, когда Артур ушел, Гуши начала всерьез задумываться об эмиграции.

Она уже делала это раньше, поскольку всегда являлась движущей силой принятия важных решений, но Артур пресекал на корню все попытки затронуть эту тему.

Действия нацистов против евреев в основном оставались на уровне запретов на профессии и экономических ограничений. Евреи больше не получали налоговых льгот. Не разрешалось иметь докторскую степень. Они не допускались к преподаванию в нееврейских школах и университетах, им нельзя было арендовать аптеки и постоялые дворы. Адвокатам-евреям больше не разрешалось заниматься юридической практикой, журналисты были исключены из Палаты печати рейха.

Пока мы не видели никакой опасности для жизни, но казалось, перед немецкими евреями постепенно закрываются все двери в будущее. Единственная, все еще открытая, вела в эмиграцию.

Из Бразилии приходили письма от тети Джетти и дяди Адольфа. «Жить здесь непросто. Попробуйте получить тут хорошее гусиное жаркое. Худшее – это горничные. Приличных служанок не найти».

Тот факт, что самые неприятные проблемы, с которыми приходилось бороться тете Джетти в Бразилии, – трудности с прислугой и жарким по воскресеньям, окончательно убедил мать, что лучше эмигрировать как можно быстрее. Она села и написала письмо сестре с просьбой предоставить документы для въезда в Бразилию. А поскольку мама предпочитала отправиться в США, она написала еще одно письмо, на этот раз племяннику Герману. Тот уехал в США еще до 1936 года. Гуши попросила его переслать другое письмо, которое она вложила в конверт, адресованное дальним родственникам, проживавшим в США с двадцатых годов.

Гуши не видела их с детства, связь потерялась. Возможно, Герману удалось бы узнать их адрес и передать письмо, в котором Гуши попросила об аффидевите – поручительстве, без которого нельзя было получить въездную визу.

Аффидевит, справка, квота на эмиграцию: этими словами можно определить нашу жизнь в следующие несколько лет.

Прошло три года с тех пор, как уехали тетя Джетти и дядя Адольф, – отец называл их сумасшедшими. «Мы останемся», – это было ясно. Не только семья, в Германии нас удерживали и материальные ценности: фирма, мебель, деньги. Однако, как ни парадоксально, тогда еще можно было вывезти за границу и деньги, и ценные предметы. Теперь, когда мы всерьез задумались об эмиграции, на евреев накладывали все больше и больше ограничений на вывоз вещей и валютных средств. Чем дольше мы ждали, тем большим имуществом должны были пожертвовать.

И мы не могли сделать это в одиночку. Обратиться за помощью означало для мамы преодолеть себя. До сих пор всегда помогала именно она. И хотя мама ненавидела писать письма с мольбами, выбора не оставалось. Мы уже упустили несколько шансов. Теперь, после развода, она, по крайней мере, больше не думала о планах, связанных с отцом.

В то время множество евреев покинуло Берлин, особенно те, кто был вынужден оставить профессию еще в 1933 году и был достаточно умен, чтобы не надеяться на хороший конец. До 1936 года многие молодые люди уезжали в качестве туристов в США или Южную Америку, а затем сразу стремились получить там вид на жительство. Другие отправлялись на Кубу и пытались перебраться оттуда в США.

С 1936 года консульства США перестали выдавать туристические визы. Поток иммигрантов напугал американцев. Только тот, у кого был аффидевит, поручительство друга или родственника, уже проживавшего в Америке, мог подать заявление на получение визы, и это только в том случае, если он достаточно рано зарегистрировался в консульстве. Каждый, кто сделал это, получил номер квоты. Судьбу отдельного человека решала квота страны, в которой он родился, потому что из каждой страны иммигрировать в США могло только определенное количество людей. Если номер квоты был относительно низким, шанс получить визу был выше. Меньше всего вариантов было у тех, кто родился в Польше, поскольку там евреев проживало намного больше, чем в Германии, и квота быстро исчерпалась.

Хуже всего пришлось супружеским парам, если один подпадал под немецкую квоту, другой – под польскую. Тогда было почти невозможно эмигрировать вместе, и чаще всего эти пары решали остаться.

В то время как Германия все больше хотела избавиться от евреев, американские власти усложнили им въезд. Истек срок действия сотен тысяч квот, и за каждым из неназванных номеров – человек, который мог бы выжить.

США – страна, на которую мы возлагали больше всего надежд. Мы и представить не могли, что такая большая и богатая страна не имела возможности принять нас. Мы, немецкие евреи, как мы себя называли, – были образованными и трудолюбивыми. Мы хотели жить не за чужой счет, а зарабатывать на жизнь самим.

Еврейские организации в США тоже, казалось, не воспринимали нас всерьез. Американские евреи были единственными, кто мог поддержать нас, но они ничего не сделали, чтобы облегчить нам выезд из нацистской Германии, возможно, из безразличия, возможно, из страха, что придется поделиться собственным скромным состоянием. Германии мы были не нужны, как и Америке.

Десятилетия спустя, за год до смерти, двоюродный брат Герман передал мне письмо к дальним родственникам, которое тогда прислала ему моя мать. Оно все еще было запечатано. Герман даже не потрудился узнать адрес.

1938 год подходил к концу. В августе Ральфу исполнилось тринадцать лет. Собственно говоря, он давно должен был отметить бар-мицву, согласно традиции в первую субботу после тринадцатого дня рождения.