Страница 69 из 72
Глава 35. Суджин
Глава 35. Суджин Правило №12. Тяжело — скажи, не терпи.
Двадцать третье декабря Суджин пишет: «Пойдём в норэбан. Я плачу».
Я отвечаю не сразу. За эти две недели мы разговаривали четыре раза, и все четыре — по делу: она спрашивала, как выставка, я отвечала; она присылала расписание консультаций; мы здоровались в школе.
Я знаю, что она ждёт. И знаю, чего она ждёт: что я скажу что-нибудь окончательное. Что мы поссорились и больше не подруги, или что мы не ссорились и всё как было.
Я не могу сказать ни того, ни другого. Поэтому я пишу: «Во сколько».
Норэбан в подвале, в двух кварталах от школы, тот же, где мы отмечали фестиваль.
Суджин уже там: сидит на диване, заказала две колы и микрофон положила на столик, как на стол переговоров.
— Привет.
— Привет.
Я сажусь. Мы смотрим на экран, где крутится заставка.
— Я не буду извиняться, — говорит Суджин.
— Хорошо.
— Нет, ты послушай. Я извинялась в тот день, и ты меня простила, а это была ерунда. Прощение — это ерунда. — Она смотрит в стол. — Я хочу сказать по-другому.
— Говори.
— Я проговорилась, потому что мне хотелось быть в курсе, — говорит Суджин. — Ты мне не рассказывала ничего три месяца, я знала, что что-то есть, и я спросила Битну, не знает ли она. Я не «случайно сказала». Я подошла и спросила.
Я молчу.
— Вот. — Она откидывается на диван. — Вот это я хотела сказать. Не «прости», а как было.
— Зачем ты спрашивала Битну?
— Потому что ты мне ничего не говорила. — Суджин пожимает плечом. — Ты вообще никому ничего не говоришь. Ты даже в марте мне сказала только потому, что я тебя в туалет затащила.
Это правда.
Мы поём.
Суджин выбирает что-то старое, весёлое, и орёт в микрофон так, что дрожит столик. Потом что-то медленное и фальшивит. Потом заказывает песню, которую мы обе не знаем, и мы читаем слова с экрана и всё равно поём.
На третьей песне мы начинаем смеяться, потому что Суджин забыла строку и придумала свою, и это оказывается смешно.
Мы не разговариваем про контракт, про чат, про Битну, про Минджуна. Мы просто поём плохо и громко в подвале, где никого нет, и это первое за два месяца, что похоже на нормальную жизнь.
А потом Суджин ставит микрофон и говорит:
— Ты с ним поговорила?
— Нет.
— Почему?
— Не могу.
— Не можешь или не хочешь?
— Не могу, — говорю я. — Потому что если я начну, то всё будет по-настоящему, а я не знаю, что с этим делать.
— А сейчас у тебя что?
— Сейчас у меня ничего.
— Вот, — говорит Суджин. — А ты боишься потерять вот это «ничего».
Она берёт колу.
— Знаешь, что самое неприятное? — говорит она. — Ты не боишься его потерять. Ты боишься, что он тебя выберет. Потому что тогда придётся что-то решать.
Я не отвечаю.
Потому что она права.
Мы выходим на улицу в десятом часу.
Минус, снег, фонари, машины. Суджин натягивает шапку и говорит:
— Ну что, мир?
— Мир.
— Я тебе не нравлюсь сейчас.
— Ты мне нравишься, — говорю я. — Просто теперь я знаю, что ты тоже человек, который может сделать плохо.
— Ого.
— Что?
— Это, кажется, называется «повзрослела». — Она фыркает. — Слушай, а давай без этого.
— Давай.
Мы идём к остановке. Она провожает меня до автобуса, как Минджун — но не как Минджун: болтая, размахивая руками, рассказывая про брата в кепке.
У автобуса она говорит:
— Наён.
— Что?
— Я не буду больше лезть. Но если ты к февралю ничего не сделаешь, я тебя ударю.
— Договорились.
— И ещё. — Она поправляет шапку. — Я тебя спрошу один раз, и больше не буду.
— Спрашивай.
— Ты не боишься, что он устанет ждать?
Я думаю.
— Боюсь.
— И что?
— И ничего, — говорю я. — Я всё равно ничего не сделаю первой. Я не умею.
— А он умеет, — говорит Суджин. — Он ждёт полгода.
— Он не ждёт. Он ходит в школу.
— Он ждёт, — говорит Суджин. — Просто ходит в школу, пока ждёт.
Я сажусь в автобус. Она стоит на остановке и машет рукой, пока автобус не уезжает.
Дома я думаю, что не простила её красиво. Я вообще не простила: где-то внутри осталось, что из-за неё весь класс читал мой почерк, и это останется, наверное, на год.
Но я и не выгнала её. Потому что ей семнадцать, и она боялась оказаться не в курсе, и это, если честно, самое обычное, что можно бояться в семнадцать.
Я оставила её рядом. Это не прощение и не дружба. Это, кажется, и есть «мир».